...
Джек Лондон. «Морской волк» (вариант)(на двух языках)

ГЛАВА I
  Я даже не знаю, с чего начать, хотя иногда в шутку приписываю все это заслугам Чарли Фюрюзета. Он держал летний домик в Милл-Вэлли, в тени горы Тамалпаис, и приезжал туда только зимой, чтобы бездельничать и читать Ницше и Шопенгауэра, чтобы дать мозгу отдохнуть. С наступлением лета он предпочитал изнывать от жары и пыли в городе и неустанно трудиться. Если бы я не имел обыкновения навещать его каждую субботу после обеда и оставаться у него до утра понедельника, то в то самое январское утро понедельника я бы не оказался в заливе Сан-Франциско. Не знаю, с чего начать, хотя иногда в шутку я сваливаю всю вину на Чарли Фэрасета. У него была дача в Милл-Вэлли, под сенью горы Тамальпаис, но он жил там только зимой, когда ему хотелось отдохнуть и почитать на досуге Ницше или Шопенгауэра. С наступлением лета он предпочитал изнывать от жары и пыли в городе и работать не покладая рук. Если бы у меня не было привычки навещать его каждую субботу и оставаться до понедельника, мне бы не пришлось пересекать бухту Сан-Франциско в то памятное январское утро.   Но я плыл на безопасном судне, потому что «Мартинес» был новым паромом, совершавшим четвёртый или пятый рейс между Саусалито и Сан-Франциско. Опасность заключалась в густом тумане, окутавшем залив, которого я, как житель материка, почти не боялся. На самом деле я помню, с каким безмятежным воодушевлением я занял своё место на передней верхней палубе, прямо под рулевой рубкой, и позволил тайне тумана завладеть моим воображением.Дул свежий бриз, и на какое-то время я остался один во влажной темноте — но не совсем один, потому что смутно ощущал присутствие лоцмана и, как мне показалось, капитана в стеклянной рубке над моей головой.  Нельзя сказать, чтобы «Мартинес», на котором я плыл, был ненадежным судном; этот новый пароход совершал уже четвертый или пятый рейс по переправе между Саусалито и Сан-Франциско. Опасность таилась в густом тумане, окутавшем бухту, но я, ничего не смысливший в мореходстве, и не догадывался об этом. Хорошо помню, как спокойно и весело я устроился на носу парохода, на верхней палубе, под самой рулевой рубкой, и как таинственно нависала надо мной Море туманной пелены мало-помалу завладело моим воображением. Дул свежий бриз, и какое-то время я был один в сырой мгле — впрочем, не совсем один, так как я смутно ощущал присутствие рулевого и еще кого-то, по-видимому, капитана, в застекленной рубке у меня над головой. Я помню, как думал о том, как удобно такое разделение труда, благодаря которому мне не нужно изучать туманы, ветры, приливы и навигацию, чтобы навестить друга, живущего на другом берегу залива.  «Хорошо, что люди могут быть специалистами», — подумал я. Специальных знаний лоцмана и капитана было достаточно для многих тысяч людей, которые знали о море и навигации не больше, чем я.
Помню, я размышлял о том, как хорошо, что существует разделение труда и мне не нужно изучать туманы, ветры, приливы и всю морскую науку, чтобы навестить друга, живущего по ту сторону залива.  Хорошо, что есть специалисты — рулевой и капитан, — подумал я. — Их профессиональные знания помогают тысячам людей, которые разбираются в море и мореплавании не лучше меня.  С другой стороны, вместо того чтобы тратить силы на изучение множества вещей, я сосредоточился на нескольких конкретных вещах, таких как, например, анализ места Эдгара Аллана По в американской литературе — кстати, это моё эссе, опубликованное в последнем выпуске «Атлантик». Поднявшись на борт и проходя через каюту, я жадным взглядом окинул полного джентльмена, читавшего «Атлантик», в котором было опубликовано моё эссе. И снова мы видим разделение труда, особые знания лоцмана и капитана, которые позволили дородному джентльмену читать о моих особых знаниях в области творчества Эдгара По, пока они благополучно везли его из Саусалито в Сан-Франциско. Зато я не трачу свою энергию на изучение множества предметов, а могу сосредоточить ее на некоторых специальных вопросах, например на роли Эдгара По в истории американской литературы, чему, кстати, была посвящена моя статья, напечатанная в последнем номере «Атлантики». Поднявшись на пароход и заглянув в салон, я с удовлетворением отметил, что у какого-то дородного джентльмена в руках раскрыт номер «Атлантики» как раз на моей статье. В этом снова проявилась выгода от разделения труда: специальные знания рулевого и капитана позволили дородному джентльмену — пока его благополучно везли на пароходе из Саусалито в Сан-Франциско — ознакомиться с плодами моих специальных знаний о По.  Краснолицый мужчина, захлопнувший за собой дверь каюты и вышедший на палубу, прервал мои размышления, хотя я мысленно отметил тему для использования в планируемом эссе, которое я собирался назвать "Необходимость свободы: призыв к художнику". Краснолицый мужчина бросил взгляд на рулевую рубку, оглядел туман, прошелся по палубе и обратно (очевидно, у него были искусственные ноги) и остановился рядом со мной, широко расставив ноги и с выражением острого удовольствия на лице. Я не ошибся, решив, что он провёл свои дни в море. У меня за спиной хлопнула дверь салона, и какой-то краснолицый мужчина затопал по палубе, прервав мои размышления. А я как раз успел мысленно наметить тему своей будущей статьи, которую решил назвать «Необходимость свободы». Слово в защиту художника". Краснолицый бросил взгляд на рулевую рубку, посмотрел на окружавший нас туман, поковылял взад-вперед по палубе — очевидно, у него были протезы — и остановился рядом со мной, широко расставив ноги; на лице его было написано блаженство. Я не ошибся, предположив, что он всю жизнь провел в море.  "Из-за такой мерзкой погоды головы седеют раньше времени," — сказал он, кивнув в сторону штурманской рубки.  — От такой мерзкой погоды недолго и поседеть! — проворчал он, кивая в сторону рулевой рубки.  «Я и не думал, что это так сложно, — ответил я. — Кажется, всё просто, как дважды два — четыре. Они знают направление по компасу, расстояние и скорость. Я бы не назвал это чем-то большим, чем математическая точность».  — Разве это создаёт какие-то особые трудности? — отозвался я. — Ведь задача проста, как дважды два — четыре. Компас указывает направление, расстояние и скорость также известны. Остается простой арифметический подсчет. «Напрягись!» — фыркнул он. «Просто, как А, Б, В! Математическая точность!»  — Особые трудности! — фыркнул собеседник. — Просто, как дважды два — четыре. Арифметический подсчёт. Он, казалось, собрался с силами и откинулся назад, глядя на меня. Слегка откинувшись назад, он смерил меня взглядом.
— А как насчёт этого прилива, который устремляется через Золотые Ворота? — спросил он или, скорее, проревел. — Как быстро он отступает? Что за течение, а? Прислушайтесь-ка! Колокольный буй, и мы прямо над ним! Смотрите, они меняют курс!
— А что вы скажете об отливе, который направляется к Золотым Воротам? — спросил или, скорее, пролаял он. — Какова скорость течения? А как оно относит? А это что — прислушайтесь-ка! Колокол? Мы идём прямо на буй с колоколом. Видите — меняем курс. Из тумана донёсся скорбный звон колокола, и я увидел, как лоцман быстро поворачивает штурвал. Колокол, который, казалось, находился прямо перед нами, теперь звучал сбоку. Наш собственный свисток хрипел, и время от времени из тумана доносились звуки других свистков.  Из тумана доносился заунывный звон, и я увидел, как рулевой быстро завертел штурвал. Колокол теперь звучал не впереди, а сбоку. Был слышен хриплый гудок нашего парохода, и время от времени ему отвечали другие гудки. «Это какой-то паром», — сказал новичок, указывая на свисток справа. «А там! Слышите? Дуют ртом. Скорее всего, это какая-то шаланда». Вам лучше поостеречься, мистер владелец шхуны. А, я так и думал. Ну, кому-то не поздоровится! — Какой-то ещё пароходишко! — заметил краснолицый, кивая вправо, откуда доносились гудки. — А это... Слышите? Просто сигналят в рожок. Верно, какая-то шаланда. Эй, вы там, на шаланде, не зевайте! Ну, я так и знал. Сейчас кому-то не поздоровится!  Невидимый пароход гудел раз за разом, а рожок, который дули в рот, испуганно трубил.  Невидимый пароход гудел раз за разом, и рожок вторил ему, казалось, в страшном смятении.  «А теперь они обмениваются любезностями и пытаются разойтись», — продолжил краснолицый мужчина, когда торопливый свист прекратился.  — Вот теперь они обменялись любезностями и стараются разойтись, — продолжал краснолицый, когда тревожные гудки стихли.  Его лицо сияло, глаза блестели от волнения, пока он переводил на человеческий язык то, что говорили рожки и сирены. Он объяснял мне, о чем кричат друг другу сирены и рожки, а его щеки горели, и глаза сверкали. «Это паровая сирена, она едет туда, налево». И вы слышите этого парня с лягушкой в горле - паровая шхуна, насколько я могу судить, ползет с Носа против течения.  -- Слева пароходная сирена, а вон там, слышите, какой хрипун, -- это, должно быть, паровая шхуна; она ползет от входа в бухту навстречу отливу.  Прямо впереди и совсем рядом раздался пронзительный, словно сошедший с ума, свист. На "Мартинесе" зазвучали гонги. Наши гребные колёса остановились, их пульсация затихла, а затем они снова заработали. Пронзительный свисток, похожий на стрекотание сверчка среди рёва огромных зверей, донёсся из тумана сбоку и быстро стал звучать всё тише и тише. Я посмотрел на своего спутника в надежде получить объяснение.  Пронзительный свисток неистовствовал, как одержимый, где-то совсем близко впереди. На «Мартинесе» ему ответили ударами гонга. Колеса нашего парохода остановились, их ритмичные удары по воде затихли, а затем возобновились. Пронзительный свисток, напоминавший стрекотание сверчка среди рева диких зверей, доносился теперь из тумана, откуда-то сбоку, и звучал все слабее и слабее. Я вопросительно посмотрел на своего спутника.  «Один из этих дерзких катеров, — сказал он. — Я почти жалею, что мы не потопили его, этого маленького негодяя! От них одни проблемы. И что в них хорошего?» Любой придурок садится в него и мчится сломя голову, дуя в свисток, чтобы обогнать всех, и велит остальному миру беречься его, потому что он едет и не может сам о себе позаботиться! Потому что он едет! И вам тоже нужно беречься! Уступите дорогу! Соблюдайте приличия! Они не понимают, что это значит! — Какой-то отчаянный катерок, — пояснил он. — Его бы прямо сейчас потопить! От них много бед, да и кому они нужны? Какой-нибудь осел забирается на такую посудину и носится по морю, сам не зная зачем, да свистит как сумасшедший. А все должны расступаться, потому что, видите ли, он идет и сам-то уж никак не может посторониться. Прет вперед, а вы смотрите в оба. Обязанность уступать дорогу! Элементарная вежливость. Да они об этом и понятия не имеют. Меня позабавила его беспричинная злость, и пока он возмущенно расхаживал взад-вперед, я предался размышлениям о романтике тумана. И это, безусловно, было романтично — туман, словно серая тень бесконечной тайны, нависший над кружащейся точкой земли; и люди, всего лишь пылинки света и искр, проклятые безумной тягой к работе, скачущие на своих деревянных и стальных конях сквозь сердце тайны, слепо пробирающиеся сквозь Невидимое, громко и уверенно говорящие, в то время как их сердца отягощены неуверенностью и страхом.  Этот необъяснимый гнев немало меня позабавил; пока мой собеседник возмущённо расхаживал взад-вперёд, я снова поддался романтическому очарованию тумана. Да, в этом тумане, несомненно, была своя романтика. Словно серый, исполненный таинственности призрак, он нависал над крошечным земным шаром. кружащиеся в мировом пространстве. А люди, эти искорки или пылинки, подгоняемые ненасытной жаждой деятельности, мчались на своих деревянных и стальных конях. Сквозь самое сердце тайны, на ощупь прокладывая себе путь в Незримом, они шумели и самонадеянно кричали, в то время как их души замирали от неуверенности и страха!  Голос моего спутника со смехом вернул меня к действительности. Я тоже блуждал в потёмках, хотя мне казалось, что я ясно вижу путь сквозь тайну. Голос моего спутника вернул меня к действительности и заставил усмехнуться. Разве я сам не блуждаю в потёмках, думая, что уверенно мчусь сквозь тайну?
«Эй! Кто-то идёт в нашу сторону, — сказал он. Слышишь? Он идёт быстро. Прямо на нас». Похоже, он нас пока не слышит. Ветер дует не в ту сторону.
— Эге! Кто-то идёт нам навстречу, — сказал краснолицый. — Слышите, слышите? Идёт быстро и прямо на нас. Должно быть, он нас ещё не слышит. Ветер относит звук.
Свежий ветерок дул прямо на нас, и я отчётливо слышал свист сбоку и немного впереди.  Свежий бриз дул нам в лицо, и я отчетливо различил гудок сбоку и немного впереди.  «Паром?» — спросил я.  — Тоже пассажирский? — спросил я.  Он кивнул, а затем добавил: «Иначе он бы не шел такой скорым ходом». Он коротко усмехнулся. «Там, наверху, начинают беспокоиться». Краснолицый кивнул. — Да, иначе он не летел бы сломя голову. Наши там забеспокоились! — хмыкнул он.
Я поднял глаза. Капитан высунулся из рубки по пояс и пристально вглядывался в туман, словно усилием воли мог проникнуть сквозь него. Его лицо было встревоженным, как и лицо моего спутника, который, ковыляя, подошёл к поручню и с таким же напряжённым вниманием вглядывался в сторону невидимой опасности. Я посмотрел вверх. Капитан высунулся по грудь из рулевой рубки и напряжённо вглядывался в туман, словно пытаясь силой воли проникнуть сквозь него. На его лице была тревога. Тревога была и на лице моего спутника, который, ковыляя, подошёл к поручню и пристально смотрел в сторону незримой опасности.  А потом всё произошло с невероятной быстротой. Туман словно рассеялся, как будто его разрезали клином, и из него показался нос парохода, с обеих сторон которого клубился туман, словно водоросли на морде Левиафана. Я увидел рубку и седобородого мужчину, который наполовину высунулся из неё, опираясь на локти. Он был одет в синюю форму, и я помню, что обратил внимание на то, какой он подтянутый и спокойный. Его спокойствие в сложившихся обстоятельствах было ужасным. Он принял свою судьбу, пошёл с ней рука об руку и хладнокровно рассчитал удар. Наклонившись, он окинул нас спокойным оценивающим взглядом, словно пытаясь определить точную точку столкновения, и не обратил никакого внимания на то, как наш пилот, побелевший от ярости, закричал: «Ну вот, ты это сделал!» Всё произошло с непостижимой быстротой. Туман расступился, как разрезанный ножом, и перед нами возник нос парохода, тянувший за собой клочья тумана, словно Левиафан — морские водоросли. Я разглядел рулевую рубку и высунувшегося из неё седобородого старика. Он был одет в синюю форму, которая очень ловко на нём сидела, и, помню, меня поразило, с каким хладнокровием он держался. Его спокойствие в этих обстоятельствах казалось страшным. Он подчинился судьбе, шел ей навстречу и с полным самообладанием ждал удара. Холодно и как бы задумчиво смотрел он на нас, словно прикидывая, где должно произойти столкновение, и не обратил никакого внимания на яростный крик нашего рулевого: "Отличились!"  Оглядываясь назад, я понимаю, что это замечание было слишком очевидным, чтобы делать необходимым возражение.  Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что восклицание рулевого и не требовало ответа.  «Цепляйтесь за что-нибудь и держитесь крепче», — сказал мне краснолицый. Вся его бравада улетучилась, и он, казалось, заразился тем же сверхъестественным спокойствием.
— Цепляйтесь за что-нибудь и держитесь крепче, — сказал мне краснолицый. Весь его задор улетучился, и он, казалось, заразился тем же сверхъестественным спокойствием.  «И послушай, как кричат женщины», — мрачно сказал он — мне показалось, почти с горечью, как будто он уже проходил через это.  — Ну, сейчас женщины поднимут визг! — сердито, почти злобно проворчал он, как будто ему уже доводилось всё это испытывать.  Сосуды сомкнулись прежде, чем я успел последовать его совету. Должно быть, удар пришёлся прямо по центру корабля, потому что я ничего не видел, так как странный пароход оказался вне поля моего зрения. «Мартинес» резко накренился, послышался грохот и треск дерева. Меня швырнуло на мокрую палубу, и прежде чем я успел подняться на ноги, я услышал крики женщин. Именно этот неописуемый, леденящий кровь звук поверг меня в панику. Я вспомнил о спасательных жилетах, которые хранились в каюте, но у двери меня встретила и оттеснила назад толпа мужчин и женщин. Я не помню, что происходило в следующие несколько минут, но отчётливо вижу, как я доставал спасательные жилеты с верхних полок, пока мужчина с красным лицом закреплял их на телах женщин, охваченных истерикой. Это воспоминание такое же ясное и чёткое, как любая картина, которую я видел. Это картина, и я вижу её сейчас: неровные края дыры в боковой части кабины, сквозь которую клубится серый туман; пустые мягкие сиденья, усеянные следами поспешного бегства, такими как Пакеты, ручные клади, зонты и накидки; дородный джентльмен, читавший моё эссе, в пробковом и холщовом футляре, с журналом в руке, который с монотонной настойчивостью спрашивал меня, не думаю ли я, что есть какая-то опасность; краснолицый мужчина, галантно ковылявший на своих протезах и раздававший спасательные круги на всех углах; и, наконец, визжащий женский бедлам. Суда столкнулись прежде, чем я успел воспользоваться его советом. Должно быть, встречный пароход ударил нас в середину борта, но это произошло вне поля моего зрения, и я ничего не видел. «Мартинес» сильно накренился, послышался треск ломающейся обшивки. Я упал ничком на мокрую палубу и не успел подняться на ноги, как услышал крики женщин. Это был неописуемый, душераздирающий вопль, и тут меня охватил ужас. Я вспомнил, что спасательные пояса хранятся в салоне, бросился туда, но у дверей столкнулся с толпой обезумевших пассажиров, которые оттеснили меня назад. Не помню, что было дальше, — в памяти осталось только то, как я стягивал спасательные пояса с полок над головой, а Краснолицый человек Он надевал их на бьющихся в истерике женщин. Это я помню отчётливо, и вся картина стоит у меня перед глазами. Как сейчас вижу я зазубренные Края пробоины в стене салона и вползавший в это отверстие клубящийся серый туман; пустые мягкие диваны с разбросанными на них пакетами, саквояжами, зонтами и пледами, оставленными во время внезапного бегства; полного джентльмена, не так давно мирно читавшего мою статью, а теперь напялившего на себя пробковый пояс и с монотонной настойчивостью вопрошавшего меня (журнал с моей статьей все еще был у него в руке), есть ли опасность; краснолицего человека, который бодрю ковылял на своих искусственных ногах и надевал пояса на всех, кто появлялся в каюте... Я помню дикий женский визг. Именно он, этот женский визг, больше всего действовал мне на нервы. Должно быть, он действовал на нервы и краснолицему мужчине, потому что у меня в памяти навсегда останется ещё одна картина. Дородный джентльмен засовывает журнал в карман пальто и с любопытством наблюдает за происходящим. Сбившиеся в кучу женщины с вытянутыми бледными лицами и открытыми ртами визжат, как хор заблудших душ; и краснолицый мужчина, чьё лицо теперь пунцовое от гнева, с поднятыми вверх руками, словно он собирается метать молнии, кричит: «Заткнитесь! Oh, shut up!"  Да, этот визг женщин больше всего действовал мне на нервы. По-видимому, страдал от него и краснолицый, ибо еще одна картина навсегда осталась у меня в памяти: плотный джентльмен засовывает журнал в карман пальто и с любопытством озирается кругом; сбившиеся в кучу женщины, с бледными, искаженными страхом лицами, пронзительно кричат, словно хор погибших душ, а краснолицый человек, теперь уже совсем багровый от гнева, стоит в позе громовержца, потрясая над головой кулаками, и орет: -- ЗамолчитеДа замолчите же!  Я помню, как эта сцена вызвала у меня внезапный смех, а в следующее мгновение я поняла, что сама впадаю в истерику, потому что это были такие же женщины, как моя мать и сёстры, которые боялись смерти и не хотели умирать. И я помню, что звуки, которые они издавали, напомнили мне визг свиней под ножом мясника, и я была поражена ужасом от этой яркой аналогии. Эти женщины, способные на самые возвышенные чувства, на самую нежную привязанность, стояли с открытыми ртами и кричали. Они хотели жить, они были беспомощны, как крысы в ловушке, и они кричали.
Помню, как, глядя на это, я вдруг почувствовал, что меня душит смех, и понял, что впадаю в истерику; ведь передо мной были женщины, такие же, как моя мать или сестры, — женщины, охваченные страхом смерти и не желавшие умирать. Их крики напомнили мне визг свиней под ножом мясника, и это потрясло меня. Эти женщины, способные на самые высокие чувства, на самую нежную привязанность, вопили, разинув рты. Они хотели жить, но были беспомощны, как крысы в мышеловке, и визжали, не помня себя. От ужаса я выбежал на палубу. Меня тошнило, я чувствовал отвращение и сел на скамью. Как в тумане, я видел и слышал, как люди бегали и кричали, пытаясь спустить лодки на воду. Всё было так, как я описывал в книгах. Снасти застряли. Ничего не получалось. Одну лодку спустили на воду с заглушками, она наполнилась женщинами и детьми, а затем и водой и перевернулась. Другую шлюпку спустили с одного конца, а другой конец всё ещё висел на снастях, где его и оставили. Странного парохода, из-за которого произошла катастрофа, нигде не было видно, хотя я слышал, как люди говорили, что он, несомненно, отправит шлюпки нам на помощь. Это было ужасно, и я опрометью бросился на палубу. Почувствовав дурноту, я опустился на скамью. Я смутно видел мечущихся людей, слышал их крики — кто-то пытался спустить шлюпки... Всё происходило так, как описано в книгах. Тали заедали. Всё было неисправно. Одну шлюпку спустили, забыв вставить пробки: когда женщины и дети сели в неё, она наполнилась водой и перевернулась. Другую шлюпку удалось спустить только одним концом: другим она повисла на талях, и её бросили. Парохода, из-за которого мы потерпели бедствие, уже не было видно, но все говорили, что он, несомненно, вышлет нам спасательные шлюпки. Я спустился на нижнюю палубу. «Мартинес» быстро тонул, потому что вода была совсем близко. Многие пассажиры прыгали за борт. Другие, находившиеся в воде, требовали, чтобы их снова взяли на борт. Никто их не слушал. Раздались крики, что мы тонем. Меня охватила паника, и я перевалился через борт вместе с другими. Как я это сделал, я не знаю, но я сразу понял, почему те, кто был в воде, так хотели вернуться на пароход. Вода была холодной — настолько холодной, что было больно. Боль, когда я погрузился в воду, была такой же внезапной и острой, как ожог. Она пронзила меня до мозга костей. Это было похоже на хватку смерти. Я ахнул от боли и шока, наполнив лёгкие воздухом, прежде чем спасательный жилет вытолкнул меня на поверхность. Во рту ощущался сильный привкус соли, и я задыхался от едкой жидкости в горле и лёгких. Я спустился на нижнюю палубу. «Мартинес» быстро погружался, вода подступала к краю борта. Многие пассажиры стали прыгать за борт. Другие, уже барахтаясь в воде, кричали, чтобы их подняли обратно на палубу. Никто их не слушал. Все заглушал общий крик: «Тонем!» Поддавшись охватившей всех панике, я вместе с другими бросился за борт. Я не отдавал себе отчета в том, Я не понимал, что делаю, но, оказавшись в воде, мгновенно осознал, почему люди вокруг молили, чтобы их подняли обратно на пароход. Вода была холодной, невыносимо холодной. Когда я погрузился в нее, меня обдало жаром. Холод пробирал до костей; казалось, смерть уже заключает меня в свои ледяные объятия. Я захлебнулся от неожиданности и страха и успел набрать в легкие воды, прежде чем спасательный пояс снова поднял меня на поверхность. Во рту у меня было солоно от морской воды, и я задыхался от ощущения чего-то едкого, проникшего мне в горло и лёгкие. Но больше всего меня мучил холод. Я чувствовал, что смогу продержаться ещё несколько минут. Вокруг меня в воде барахтались люди. Я слышал, как они кричат друг другу. А ещё я слышал плеск вёсел. Очевидно, странный пароход спустил шлюпки. Время шло, и я удивлялся, что всё ещё жив. Я совершенно не чувствовал своих нижних конечностей, а леденящее оцепенение охватывало моё сердце и проникало в него. Маленькие волны с яростными пенными гребнями постоянно обрушивались на меня и попадали мне в рот, отправляя меня в новые удушающие приступы. Но особенно ужасен был холод. Мне казалось, что я этого не выдержу, что мои минуты сочтены. Вокруг меня в воде барахтались люди. Они что-то кричали друг другу. Я также слышал плеск вёсел. Очевидно, потопивший нас пароход выслал за нами шлюпки. Время шло, и я удивлялся, что всё ещё жив. Но мои ноги уже потеряли чувствительность, и онемение распространялось всё дальше, подбираясь к самому сердцу. Мелкие сердитые волны с пенными гребнями перекатывались через меня; я захлёбывался и задыхался.
Шум становился всё неразборчивее, но я услышал вдалеке последний отчаянный хор криков и понял, что «Мартинес» пошёл ко дну. Позже — насколько позже, я не знаю — я пришел в себя, охваченный страхом. Я был один. Я не слышал ни зовов, ни криков — только шум волн, который из-за тумана казался странно глухим и отдаленным. Паника в толпе, где есть своего рода общность интересов, не так страшна, как паника в одиночестве; и такую панику я сейчас испытывал. Куда меня несло? Краснолицый мужчина сказал, что прилив отступает через Золотые ворота. Значит, меня уносило в море? А спасательный круг, на котором я держался? Мог ли он в любой момент развалиться на части? Я слышал, что такие круги делают из бумаги и полых стеблей тростника, которые быстро намокают и теряют плавучесть. А я не умел плавать. И я был один, плыл, судя по всему, посреди серой первозданной бездны. Признаюсь, меня охватило безумие, я закричал так же громко, как кричали женщины, и стал бить по воде онемевшими руками. Шум и крики становились все тише; до меня донесся последний отчаянный вопль, и я понял, что «Мартинес» пошел ко дну. Потом — не знаю, сколько прошло времени, — я очнулся, и меня снова охватил ужас. Я был один. Я больше не слышал голосов, криков о помощи — только шум волн, которому туман придавал какую-то таинственную, вибрирующую гулкость. Паника, охватывающая человека, когда он в толпе и разделяет общую участь, не так ужасна, как страх, который испытываешь в одиночестве. Куда несли меня волны? Краснолицый говорил, что отлив уходит через Золотые Ворота. Неужели меня унесёт в открытое море? А ведь мой спасательный пояс мог развалиться в любую минуту! Я слышал, что такие пояса иногда делают из картона и тростника, и тогда, намокнув, они быстро теряют плавучесть. А я совсем не умел плавать. Я был один, и меня несло неведомо куда среди извечной серой безбрежности. Признаюсь, мной овладело безумие, и я кричал, как кричат женщины, и бил по воде окоченевшими руками.  Я понятия не имею, как долго это продолжалось, потому что наступила темнота, о которой я помню не больше, чем о беспокойном и мучительном сне. Когда я очнулся, мне показалось, что прошли столетия. Я увидел почти над собой, в просвете тумана, нос корабля и три треугольных паруса, которые ловко ласкали друг друга и наполнялись ветром. Там, где нос рассекал воду, было много пены и бурления, и я, казалось, находился прямо на его пути. Я попытался закричать, но был слишком измотан. Нос судна опустился, едва не задев меня и подняв волну прямо над моей головой. Затем мимо меня начал проплывать длинный чёрный борт судна, так близко, что я мог бы коснуться его рукой. Я попытался дотянуться до него в безумной надежде Я попытался вцепиться в дерево ногтями, но мои руки были тяжёлыми и безвольными. Я снова попытался закричать, но не издал ни звука. Не знаю, сколько это продолжалось. Потом я впал в забытье и вспоминаю об этом как о тревожном мучительном сне. Когда я очнулся, мне показалось, что прошли века. Почти над самой головой я увидел выступающий из тумана нос корабля и три треугольных паруса, наполненных ветром. Вода пенилась и бурлила там, где её рассекал нос корабля, и я оказался как раз на его пути. Я хотел закричать, но у меня не хватило сил. Нос судна скользнул вниз, едва не задев меня, и волна прокатилась над моей головой. Затем мимо меня начал скользить длинный чёрный борт судна — так близко, что я мог бы коснуться его рукой. Я попытался ухватиться за него, я был готов впиться в дерево ногтями, но мои руки были тяжёлыми и безжизненными. Я снова попытался закричать, но голос меня подвёл.  Кормовая часть судна пронеслась мимо, нырнув в ложбину между волнами, и я мельком увидел человека, стоявшего у штурвала, и ещё одного, который, казалось, только и делал, что курил сигару. Я увидел, как изо рта у него повалил дым, когда он медленно повернул голову и посмотрел на меня через водную гладь. Это был небрежный, непреднамеренный взгляд, один из тех случайных взглядов, которые люди бросают, когда им не нужно срочно что-то делать, но они действуют, потому что живы и должны что-то делать. Мимо проплыла корма, нырнув в пучину между волнами, и я мельком увидел человека у штурвала и ещё одного, спокойно курившего сигару. Я видел, как от его сигары поднимался дымок, когда он медленно повернул голову и скользнул взглядом по воде в мою сторону. Это был случайный, рассеянный взгляд, случайное движение головы, одно из тех движений, которые люди делают машинально, когда ничем не заняты, — просто потому, что им нужно двигаться. Но в этом взгляде были жизнь и смерть. Я видел, как судно растворилось в тумане; я видел спину человека, стоявшего у штурвала, и голову другого мужчины, который медленно поворачивался, устремив взгляд на воду, а затем переведя его на меня. На его лице было отсутствующее выражение, как будто он был глубоко погружён в свои мысли, и я испугался, что, если он всё-таки посмотрит на меня, тем не менее он меня не видел. Но его взгляд упал на меня, и он посмотрел прямо мне в глаза. Он меня увидел, потому что бросился к штурвалу, оттолкнув другого матроса, и стал крутить штурвал, передавая его из рук в руки и одновременно выкрикивая какие-то приказы. Судно, казалось, отклонилось от прежнего курса и почти мгновенно скрылось из виду в тумане. Но для меня этот взгляд был вопросом жизни и смерти. Я видел, как туман снова поглощает судно. Я видел спину рулевого и голову того, другого, когда он медленно, очень медленно обернулся и его взгляд скользнул по воде. Это был отсутствующий взгляд человека, погружённого в свои мысли, и я с ужасом подумал, что он всё равно не заметит меня, даже если я попаду в поле его зрения. Но вот его взгляд упал на меня, и наши глаза встретились. Он увидел меня. Подскочив к штурвалу, он оттолкнул рулевого и сам быстро закрутил колесо, выкрикивая при этом какую-то команду. Судно начало отклоняться в сторону и почти сразу скрылось в тумане.  Я почувствовал, что теряю сознание, и изо всех сил попытался бороться с удушающей пустотой и тьмой, которые сгущались вокруг меня. Чуть позже я услышал плеск весел, становившийся все ближе и ближе, и крики человека. Когда он подошел совсем близко, я услышал, как он раздраженно кричит: «Какого черта, почему ты не поешь?» Я подумал, что он имеет в виду меня, и тут меня поглотили пустота и тьма.  Я почувствовал, что снова впадаю в беспамятство, и напряг все силы, чтобы не поддаться пустоте и мраку, которые стремились поглотить меня. Вскоре я услышал быстро приближающийся плеск вёсел и чей-то голос. Потом совсем близко раздался сердитый окрик: — Какого чёрта вы не откликаетесь? «Это мне кричат», — подумал я и тут же провалился в пустоту и мрак. 
ГЛАВА II
ГЛАВА II
  Казалось, я в мощном ритме раскачиваюсь в бескрайней пустоте орбиты. Мимо меня проносились сверкающие точки света. Я знал, что это звёзды и вспыхивающие кометы, которые сопровождали мой полёт среди солнц. Когда я достиг предела своих колебаний и приготовился вернуться в исходное положение, раздался оглушительный удар гонга. В течение неизмеримого периода времени, окутанный рябью безмятежных столетий, я наслаждался своим невероятным полётом и размышлял о нём.  Мне показалось, что какая-то сила качает и несёт меня в мировом пространстве, подчиняя мощному ритму. Мимо вспыхивали и пролетали мерцающие искорки. Я догадывался, что это звёзды и огненные кометы, сопровождающие мой полёт среди светил. Когда в своём качании я снова достиг вершины амплитуды и уже был готов отправиться в обратный путь, где-то ударил и загудел огромный гонг. Неисчислимо долго, целые столетия, безмятежно канувшие в вечность, я наслаждался своим гигантским полётом. Но что-то изменилось в этом сне, ведь я говорил себе, что это сон. Мой ритм становился всё короче и короче. Меня раздражающе торопливо перебрасывали с одного качеля на другой. Я едва мог отдышаться, так стремительно меня несло по небу. Гонг бил всё чаще и яростнее. Я стал ждать его с безотчётным страхом. Затем мне показалось, что меня тащат по раскалённому песку, белому и горячему на солнце. Это сменилось невыносимой болью. Моя кожа горела в мучительном огне. Гонг бил и звенел. Сверкающие точки света проносились мимо меня нескончаемым потоком, как будто вся звёздная система проваливалась в пустоту. Я ахнул, болезненно вдохнул и открыл глаза. Двое мужчин стояли на коленях рядом со мной и что-то делали. Моим мощным ритмом были взлёты и погружения корабля в море. Ужасающим гонгом была сковорода, висевшая на стене, которая гремела и дребезжала при каждом толчке корабля. Раскалённые пески были словно грубые мужские руки, которые терзали мою обнажённую грудь. Я скорчился от боли и приподнял голову. Моя грудь была воспалённой и красной, и я видел, как сквозь разорванную и воспалённую кожу просачиваются крошечные капельки крови.  Но сон мой начал меняться, и я уже понимал, что это сон. Амплитуда моего полёта становилась всё короче и короче. Меня начало швырять из стороны в сторону с раздражающей быстротой. Я едва успевал перевести дух: с такой стремительностью я нёсся в небесном пространстве. Гонг грохотал всё чаще и яростнее. Я ждал каждого его удара с невыразимым ужасом. Потом мне показалось, что меня тащат по хрустящему, белому, раскалённому солнцем песку. Это причиняло мне невыносимые муки. Мою кожу опалял огонь. Гонг гудел, как погребальный колокол. Сверкающие точки проносились мимо нескончаемым потоком, словно вся звёздная система провалилась в пустоту. Я вздохнул, с трудом перевёл дыхание и открыл глаза. Два человека, стоя на коленях, хлопотали надо мной. То, что раскачивало меня в мощном ритме и куда-то несло, оказалось качкой судна на волнах океана, а вместо ужасного гонга я увидел висевшую на стене сковороду, которая бренчала и дребезжала при каждом наклоне судна. Хрустящий, обжигающий меня песком превратился в жёсткие ладони какого-то человека, растиравшего мою обнажённую грудь. Я застонал от боли, приподнял голову и посмотрел на своё красное воспалённое тело, покрытое капельками крови, проступившими сквозь расцарапанную кожу. «Так сойдёт, Йонсон», — сказал один из мужчин. — Да ты что, не видишь, что ты, черт возьми, содрал с джентльмена всю кожу? — Хватит, Йонсон, — сказал второй. — Ты что, не видишь, что ты совсем содрал с джентльмена кожу!
Мужчина, к которому обращались как к Йонсону, крупный скандинав, перестал растирать меня и неуклюже поднялся на ноги. Мужчина, который с ним разговаривал, явно был кокни, с чистыми чертами лица и слабой, почти женственной красотой человека, который впитал звуки Боу-Беллс с молоком матери. Растрёпанная муслиновая кепка на голове и грязный фартук на узких бёдрах выдавали в нём кока явно грязной корабельной кухни, на которой я оказался.  Тот, кого назвали Ионсоном, — человек крепкого скандинавского телосложения — перестал растирать меня и неуклюже поднялся на ноги. У второго — судя по выговору, типичного кокни [1] — были мелкие, почти женственные черты лица; его внешность позволяла предположить, что он с молоком матери впитал в себя перезвон лондонских церковных колоколов. Грязный полотняный колпак на голове и грубый засаленный фартук на узких бёдрах выдавали в нём кока того чрезвычайно грязного камбуза, в котором я находился. «Ну как вы себя чувствуете, сэр?» — спросил он с подобострастной ухмылкой, которая свойственна лишь поколениям предков, готовых выслужиться.  — Ну как вы себя чувствуете, сэр? — спросил он с подобострастной улыбкой, унаследованной от многих поколений, привыкших получать чаевые. В ответ я с трудом принял сидячее положение, и Йонсон помог мне подняться на ноги. Стук и грохот сковороды ужасно действовали мне на нервы. Я не мог собраться с мыслями. Схватившись за деревянную обшивку камбуза, чтобы не упасть, — признаюсь, от жира, которым она была смазана, у меня заскрипели зубы, — я потянулся через раскалённую плиту к злополучному предмету, отцепил его и надёжно вставил в угольный ящик. Вместо ответа я с трудом приподнялся и сел, а затем с помощью Ионсона встал на ноги. Дребезжание сковороды ужасно действовало мне на нервы. Я не мог собраться с мыслями. Ухватившись, чтобы не упасть, за деревянную перегородку, которая оказалась настолько сальной и грязной, что я невольно стиснул зубы от отвращения, я потянулся к отвратительной посудине, висевшей над раскаленной плитой, снял ее с гвоздя и швырнул в ящик с углем. Повар ухмыльнулся, увидев, как я нервничаю, и сунул мне в руку дымящуюся кружку со словами: «Вот, это тебе поможет».«Это была отвратительная бурда — корабельный кофе, — но его тепло придавало сил. Отхлебывая горячий напиток, я взглянул на свою воспаленную и кровоточащую грудь и повернулся к скандинаву.» Кок ухмыльнулся, заметив мою нервозность. Он сунул мне в руку дымящуюся кружку с какой-то бурдой и сказал: «Выпейте-ка, это вам поможет». В кружке было отвратительное пойло — корабельный кофе, — но оно всё же согрело и взбодрило меня.  Прихлёбывая этот напиток, я рассматривал свою разодранную, окровавленную грудь, а затем обратился к скандинаву.  - Благодарю вас, мистер Йонсон, - сказал я, - но вам не кажется, что ваши меры были несколько героическими?  -- Благодарю вас, мистер Ионсон, -- сказал я. -- Но не кажется ли вам, что вы применили ко мне слишком уж героические меры?  Он поднял ладонь, чтобы я мог её рассмотреть, потому что понял, что я упрекаю его не словами, а поступком. Ладонь была удивительно мозолистой. Я провёл рукой по ороговевшим выступам, и у меня снова заскрипели зубы от ужасного ощущения. Не знаю, почувствовал ли он упрек в моих словах, но, во всяком случае, взгляд, который я бросил на свою грудь, был достаточно выразительным. В ответ он молча показал мне свою ладонь. Это была необычайно мозолистая ладонь. Я провёл пальцами по её роговым наростам, и у меня заныли зубы от неприятного ощущения шероховатой поверхности.  «Меня зовут Джонсон, а не Йонсон», — сказал он на очень хорошем, хотя и медленном, английском, с едва заметным акцентом.  — Меня зовут Джонсон, а не Ионсон, — сказал он на правильном английском, медленно, но почти без акцента.  В его бледно-голубых глазах читался тихий протест, но в то же время в них была робкая искренность и мужественность, которые меня покорили. В его бледно-голубых глазах я прочёл тихий протест; но в то же время в них была В нём была какая-то застенчивая прямота и мужественность, которые сразу расположили меня к нему.  «Спасибо, мистер Джонсон», — поправил я себя и протянул ему руку.  — Благодарю вас, мистер Джонсон, — поспешил я исправить свою ошибку и протянул ему руку.  Он замешкался, смущённый и неловкий, переступил с ноги на ногу, а затем неуклюже пожал мне руку.  Он помедлил, смущённо переминаясь с ноги на ногу, а потом решительно схватил мою руку и крепко пожал её.  «У вас есть сухая одежда, которую я мог бы надеть?» — спросил я кока.  — Не найдётся ли у вас чего-нибудь, во что я мог бы переодеться? — спросил я кока, оглядывая свою мокрую одежду.  «Да, сэр», — ответил он с весёлым энтузиазмом. — Я сбегаю вниз и посмотрю, что у меня есть, если вы не возражаете, сэр, против того, чтобы надеть мои вещи. — Найдем, сэр! — живо откликнулся тот. — Если вы не побрезгуете надеть мои вещи, я сбегаю вниз и принесу их.
Он выскользнул из двери камбуза или, скорее, выскользнул, потому что двигался быстро и плавно, и это напомнило мне не столько о кошках, сколько о масляных пятнах. На самом деле эта маслянистость, или жирность, как я узнал позже, была, пожалуй, самым ярким проявлением его характера. Он вышел, а точнее, выскользнул из двери с проворством, в котором мне почудилось что-то кошачье или даже змеиное. Эта его способность пробираться, как уж, была, как я убедился впоследствии, весьма характерна для него.
«И где же я?» — спросил я Джонсона, которого принял за одного из моряков, и не ошибся. «Что это за судно и куда оно направляется?» — спросил я Джонсона, которого не без оснований принял за одного из матросов. — Что это за судно и куда оно идёт?
«От Фараллонских островов, держит курс на юго-запад», — ответил он медленно и размеренно, словно подбирая слова на английском и строго соблюдая порядок моих вопросов. «Шхуна «Призрак», направляющаяся на охоту за тюленями в Японию». — Мы у Фараллонских островов, к юго-западу от них, — неторопливо произнёс он, методично отвечая на мои вопросы и стараясь, по-видимому, как можно правильнее говорить по-английски. — Это шхуна «Призрак».  Идём к берегам Японии бить котиков.  - А кто капитан? Я должен увидеть его, как только оденусь.  -- А кто капитан шхуны? Мне нужно повидаться с ним, как только я переоденусь.  Джонсон выглядел озадаченным и смущенным. Он колебался, пока рылся в своем словаре и подбирал исчерпывающий ответ.  На лице Джонсона неожиданно отразилось крайнее смущение и замешательство. Он ответил не сразу; видно было, что он тщательно подбирает слова и мысленно составляет исчерпывающий ответ.  - Капитана зовут Вольф Ларсен, по крайней мере, так его называют. Я никогда не слышал его другого имени. Но тебе лучше говорить с ним помягче. Сегодня утром он взбешен. The mate - "  -- Капитан -- Волк Ларсен, так его все называют. Я никогда не слыхал его настоящего имени. Но говорите с ним поосторожнее. Он сегодня бешеный. Его помощник...  Но он не договорил. В комнату вплыла кухарка.  Он не успел договорить: в камбуз заглянул кок. «Лучше уходи отсюда, Йонсон», — сказал он. «Старик захочет видеть тебя на палубе, а сегодня лучше с ним не ссориться». — Убирайся-ка отсюда, Ионсон! — сказал тот. — Старик хватится тебя на палубе, а если ты ему не угодишь, то будет беда.  Джонсон послушно повернулся к двери, но при этом через плечо кока одарил меня удивительно торжественным и многозначительным подмигиванием, словно хотел подчеркнуть, что его прервали, и намекнуть, что с капитаном нужно говорить потише. Джонсон послушно направился к двери, подмигнув мне из-за спины кока с необычайно торжественным и многозначительным видом, словно желая выразить этим то, что он не договорил, и еще раз внушить мне, что с капитаном нужно говорить осторожнее.  Через руку кока было перекинуто какое-то грязное, мятое тряпьё, от которого довольно сильно пахло.  Через руку кока было перекинуто какое-то грязное, мятое тряпьё, от которого довольно сильно пахло.  «Оно было всё мокрое, сэр», — снизошёл он до объяснения. «Но вам придётся обойтись ими, пока я не высушу ваше у огня». — Оно было мокрым, сэр, когда я его снял и спрятал, — счёл он нужным объяснить мне. — Но вам придётся пока обойтись этим, а потом я высушу ваше платье. Придерживаясь за деревянные балки, пошатываясь от качки и с помощью кока мне удалось натянуть грубую шерстяную майку. В тот же миг от грубого прикосновения по моей коже побежали мурашки. Он заметил, как я невольно дернулся и поморщился, и ухмыльнулся: Цепляясь за переборки, так как судно сильно качало, я с помощью кока кое-как натянул на себя грубую фуфайку и невольно поежился от прикосновения колючей шерсти. Должно быть, заметив гримасу на моем лице, кок осклабился.  «Я лишь надеюсь, что тебе не придётся привыкать к такому в этой жизни, потому что у тебя чертовски нежная кожа, больше похожая на женскую, чем у всех, кого я знаю. Я был чертовски уверен, что ты джентльмен, как только увидел тебя». Кожа у вас нежная, как у какой-нибудь леди. Как только я вас увидел, то сразу понял, что вы — джентльмен. Сначала он мне не понравился, и когда он стал помогать мне одеваться, эта неприязнь усилилась. В его прикосновениях было что-то отталкивающее. Я отпрянул от его руки; моя плоть восстала. А из-за этого и из-за запахов, исходивших от различных кастрюль, которые кипели и булькали на камбузе, я поспешил выйти на свежий воздух. Кроме того, нужно было поговорить с капитаном о том, как мне попасть на берег. Этот человек не понравился мне с первого взгляда, а когда он помогал мне одеваться, моя неприязнь к нему усилилась. Его прикосновения вызывали у меня отвращение. Я избегал его рук и вздрагивал, когда он до меня дотрагивался. Это неприятное чувство и запах, исходивший от кастрюль, которые кипели и булькали на плите, заставили меня поторопиться с переодеванием, чтобы поскорее выбраться на свежий воздух. К тому же мне нужно было договориться с капитаном о том, чтобы он доставил меня на берег.
Дешёвая хлопковая рубашка с потрёпанным воротником и пятнами на груди, которые, как мне показалось, были от засохшей крови, была надета на меня под аккомпанемент извинений и комментариев. На моих ногах были рабочие ботинки, а вместо брюк — бледно-голубой выстиранный комбинезон, одна штанина которого была на целых десять дюймов короче другой. Укороченная штанина выглядела так, будто дьявол схватил душу кокни, но промахнулся и попал в тень вместо тела.  Дешёвая сатиновая рубашка с обтрёпанным воротом и подозрительными пятнами, похожими на кровь, на груди была надета на меня под аккомпанемент непрекращающихся пояснений и извинений. Завершали мой туалет грубые башмаки и синий выцветший комбинезон, у которого одна штанина была дюймов на десять короче другой. Можно было подумать, что дьявол пытался схватить «через неё душу лондонца, но, не обнаружив таковой, со злости оторвал кусок оболочки».  «И кого же мне благодарить за эту доброту?» — спросил я, когда был полностью одет: на голове у меня была крошечная мальчишеская шапочка, а вместо пальто — грязная полосатая хлопковая куртка, которая заканчивалась на пояснице, а рукава доходили чуть ниже локтей. — Но я не знаю, кого же мне благодарить, — спросил я, облачившись в это тряпье. На голове у меня красовалась фуражка, которая была мне мала, а поверх рубашки я натянул ещё более грязную полосатую бумазейную куртку; она едва доходила мне до талии, а рукава едва прикрывали локти. Повар самодовольно и скромно выпрямился, на его лице играла снисходительная ухмылка. Исходя из моего опыта общения со стюардами на атлантических лайнерах в конце рейса, я мог бы поклясться, что он ждал чаевых. Теперь, когда я лучше знаю этих людей, я понимаю, что такая поза была у него неосознанной. Несомненно, виной тому была наследственная услужливость. Кок самодовольно выпрямился, и на его лице расплылась заискивающая улыбка. У меня был некоторый опыт: я знал, как ведёт себя прислуга на атлантических пароходах, когда рейс подходит к концу, и мог поклясться, что кок ждёт подачки. Однако дальнейшее знакомство с этим субъектом показало, что его поза была неосознанной. Это была врождённая угодливость.
— Магридж, сэр, — проворковал он, и его женоподобные черты расплылись в маслянистой улыбке. — Томас Магридж, сэр, к вашим услугам. — Магридж, сэр, — пробормотал он с елейной улыбкой на женственном лице. — Томас Магридж, сэр. К вашим услугам!
— Хорошо, Томас, — сказал я. — Я не забуду тебя, когда моя одежда высохнет. — Ладно, Томас, — сказал я. — Я не забуду тебя, когда высохнет моё платье.  Мягкий свет озарял его лицо, а глаза блестели, словно где-то в глубине его существа проснулись и зашевелились смутные воспоминания о чаевых, полученных в прошлых жизнях.  Его лицо просияло, глаза заблестели; казалось, в его душе зазвучали голоса предков, пробуждающие смутные воспоминания о чаевых, полученных ими во время пребывания на земле.  "Спасибо, сэр," — сказал он с искренней благодарностью и смирением.  — Благодарю вас, сэр! — произнёс он с чувством и почти искренним смирением.  Точно так же, как дверь отъехала в сторону, он отошёл в сторону, и я вышел на палубу. Я всё ещё был слаб после долгого пребывания под водой. Порыв ветра подхватил меня, и я, шатаясь, побрёл по качающейся палубе к углу каюты, за который ухватился, чтобы не упасть. Шхуна, сильно накренившаяся, кренилась и погружалась в длинные волны Тихого океана. Если она направлялась на юго-запад, как сказал Джонсон, то, как я подсчитал, ветер дул почти с юга. Туман рассеялся, и на поверхности воды ярко заблестело солнце. Я повернулся на восток, где, как я знал, должна была находиться Калифорния, но не увидел ничего, кроме низменных Туманные гряды — несомненно, тот же туман, который стал причиной катастрофы с «Мартинесом» и привёл меня к нынешнему положению. На севере, недалеко от нас, над морем возвышалась группа голых скал, на одной из которых я различил маяк. На юго-западе, почти на нашем курсе, я увидел пирамидальные паруса какого-то судна.  Я отодвинул дверь, и кок, тоже словно на роликах, скользнул в сторону; я вышел на палубу. Меня всё ещё шатало от слабости после долгого пребывания в воде. На меня налетел порыв ветра, и я, сделав несколько нетвёрдых шагов по качающейся палубе до угла рубки, поспешил ухватиться за него, чтобы не упасть. Сильно накренившись, шхуна скользила вверх и вниз по длинной тихоокеанской волне. Если, как сказал Джонсон, судно шло на юго-запад, то, по моим расчётам, ветер дул примерно с юга. Туман рассеялся, и поверхность воды заблестела на солнце. Я повернулся на восток, где должна была находиться Калифорния, но не увидел ничего, кроме низко стелющегося тумана, того самого тумана, который стал причиной крушения «Мартинеса» и  моего бедственного положения. К северу, неподалёку от нас, из моря торчала группа голых скал, и на одной из них я различил маяк. К юго-западу, в том направлении, куда мы держали курс, я увидел пирамидальные очертания парусов какого-то корабля.
Закончив осмотр горизонта, я повернулся к тому, что находилось ближе. Первой моей мыслью было, что человек, переживший столкновение и столкнувшийся лицом к лицу со смертью, заслуживает большего внимания, чем то, которое я получал. Если не считать матроса у штурвала, который с любопытством поглядывал на меня поверх рубки, я не привлекал к себе никакого внимания. Окинув взглядом море, я перевёл глаза на более близкие объекты. Моей первой мыслью было, что человек, потерпевший кораблекрушение и находившийся на волосок от смерти, заслуживает, пожалуй, большего внимания, чем то, которое мне оказывали. Никто, похоже, не интересовался моей персоной, кроме матроса у штурвала, который с любопытством поглядывал на меня поверх рубки.  Казалось, всем было интересно, что происходит на кораблях. Там, на люке, лежал на спине крупный мужчина. Он был полностью одет, хотя его рубашка была разорвана спереди. Однако его грудь была скрыта под копной чёрных волос, похожих на густую собачью шерсть. Его лицо и шея были скрыты под чёрной бородой с проседью, которая была бы жёсткой и густой, если бы не была такой вялой, спутанной и мокрой. Его глаза были закрыты, и он, по-видимому, был без сознания, но его рот был широко открыт, а грудь вздымалась, как будто он задыхался, с шумом втягивая воздух. Моряк время от времени, довольно методично, как по расписанию, опускал в океан ведро из парусины на конце верёвки, вытаскивал его, держа за верёвку, и выливал содержимое на лежащего ничком мужчину. Казалось, все были заняты тем, что происходило посреди палубы. Там, на крышке люка, лежал какой-то грузный мужчина. Он лежал на спине; рубашка на его груди, поросшей густыми чёрными волосами, похожими на шерсть, была разорвана. Чёрная с проседью борода покрывала всю нижнюю часть его лица и шею. Борода, вероятно, была жёсткой и пышной, но обвисла и слиплась, и с неё струйками стекала вода. Глаза его были закрыты — очевидно, он был без сознания, — но грудь тяжело вздымалась; он с шумом втягивал в себя воздух, широко раскрыв рот, борясь с удушьем. Один из матросов спокойно и методично, словно выполняя привычную обязанность, спускал за борт на верёвке брезентовое ведро, вытягивал его, перехватывая верёвку руками, и окатывал водой лежавшего без движения человека.  По проходу взад и вперёд расхаживал человек, чей случайный взгляд спас меня от гибели в море. Его рост, вероятно, составлял пять футов десять дюймов или десять с половиной футов; но моё первое впечатление, или ощущение этого человека, было связано не с его ростом, а с его силой. И всё же, несмотря на то, что он был крупного телосложения, с широкими плечами и глубокой грудью, я не мог назвать его силу грубой. Это была сила, которую можно назвать жилистой, узловатой, — такая, какую мы приписываем худощавым и жилистым мужчинам, но в его случае, из-за крупного телосложения, она больше напоминала силу гориллы. Не то чтобы внешне он был похож на гориллу. Я пытаюсь выразить саму эту силу, скорее как нечто, отличное от его физического облика. Это была сила, которую мы привыкли ассоциировать с примитивными существами, с дикими животными и существами, какими, как мы воображаем, были наши прототипы, обитающие на деревьях, - сила дикая, свирепая, живая сама по себе, сущность жизни в том смысле, что она является потенцией движения, само элементарное вещество, из которого были сформированы многие формы жизни; короче говоря, то, что корчится в теле змеи, когда ей отрубают голову, и змея, как змея, мертва, или что задерживается в бесформенном куске черепашьего мяса и отскакивает, а затем исчезает. дрожит от прикосновения пальца.  Возле люка взад-вперёд расхаживал, сердито жуя сигару, тот самый человек, которому я был обязан своим спасением. Ростом он был, вероятно, пять футов и десять дюймов, может быть, десять с половиной, но не это бросилось мне в глаза — я сразу почувствовал его силу. Это был человек атлетического телосложения, с широкими плечами и грудью, но я бы не назвал его грузным. В нём чувствовалась какая-то жилистая, упругая сила, обычно свойственная нервным и худощавым людям, и она придавала этому Этот огромный человек чем-то напоминал большую гориллу. Я вовсе не хочу сказать, что он был похож на гориллу. Я лишь хочу сказать, что заключённая в нём сила, независимо от его внешности, вызывала у вас такие ассоциации. Подобная сила обычно ассоциируется в нашем представлении с первобытными существами, дикими зверями, нашими предполагаемыми предками, жившими на деревьях. Это дикая, свирепая сила, заключающая в себе жизненное начало — саму суть жизни как потенции движения и первозданной материи, воплощающейся в различных видах живых существ; короче говоря, это та живучесть, которая заставляет змею извиваться, когда ей отрубают голову, и которая теплится в бесформенном комке мяса убитой черепахи, содрогающемся при прикосновении к нему пальцем. Такое впечатление силы я вынес из общения с этим человеком, который расхаживал взад-вперед. Он твёрдо стоял на ногах; его ступни уверенно упирались в палубу; каждое движение его мышц, от взмаха плеч до сжимания губ вокруг сигары, было решительным. казалось, исходило от силы, которая была чрезмерной и подавляющей. На самом деле, хотя эта сила пронизывала каждое его действие, она казалась лишь проявлением более могущественной силы, которая таилась внутри, дремала и лишь время от времени пробуждалась, но могла в любой момент вырваться наружу, страшная и непреодолимая, как ярость льва или гнев бури. Таково было впечатление, которое производил этот человек, шагавший по палубе. Он крепко стоял на ногах, шагал твёрдо и уверенно; каждое движение его мускулов — то, как он пожимал плечами или сжимал в зубах сигару, — было полно решимости и казалось проявлением избыточной, бьющей через край силы. Но эта внешняя сила, пронизывающая его движения, казалась лишь отголоском другой, ещё более грозной силы, которая таилась и дремала в нём, но могла в любой миг пробудиться, подобно ярости льва или бешеному порыву урагана.  Кок высунул голову из двери камбуза и ободряюще улыбнулся мне, одновременно ткнув большим пальцем в сторону мужчины, который расхаживал взад-вперёд у люка. Таким образом, я получил понятие о том, что он был капитаном, «Стариком», как его называл кок, человеком, с которым я должен был поговорить и попросить его каким-то образом доставить меня на берег. Я уже сделал шаг вперёд, чтобы пережить те пять минут, которые, я был уверен, покажутся мне вечностью, как вдруг несчастного, лежавшего на спине, охватил ещё более сильный приступ удушья. Он корчился и извивался в конвульсиях. Подбородок с влажной чёрной бородой задрался ещё выше, мышцы спины напряглись, а грудь расширилась в бессознательном и инстинктивном стремлении вдохнуть побольше воздуха. Я знал, что под усами кожа приобрела багровый оттенок. Кок высунул голову из двери камбуза и ободряюще улыбнулся мне, указывая большим пальцем на человека, который расхаживал возле люка. Я понял, что это и есть капитан шхуны, или, как выразился кок, «старик», то есть тот, к кому я должен обратиться с просьбой каким-нибудь образом доставить меня на берег. Я двинулся вперёд, предчувствуя, что мне предстоит бурное объяснение, но в эту минуту меня охватил новый страшный приступ удушья несчастный лежал на палубе. Его начали бить судороги. Он выгнул спину дугой, запрокинул голову, а его грудь расширилась в бессознательной попытке вдохнуть побольше воздуха. Я не видел его лица, только мокрую черную бороду, но чувствовал, как краснеет его кожа. Капитан, или Волк Ларсен, как его называли, перестал расхаживать взад-вперед и посмотрел на умирающего. Эта последняя борьба была настолько яростной, что моряк, который как раз собирался вылить на него ещё воды, замер и с любопытством уставился на него. 

===

 Читать дальше ... 

Источник : https://lib.ru/LONDON/london01_engl.txt

***