...два... 045 - 29 Января 2026 - Персональный сайт

Главная » » ...два... 045

20:30

...два... 045

***
...
Развернулась и села в машину, хлопнув дверью. Машина чихнула газами и уехала, оставив меня одного на пустынной улице.
Я остался стоять на дороге.
Ну и что я сделаю с тем, что ее хотели убить? Интересно, кто на этот раз? И чем я могу помочь?
Но подумать нормально мне опять не дали.
Пустырь, где находился участок, был заброшенным и малолюдным, поэтому появление нового персонажа сразу привлекло мое внимание. Пока я пытался сориентироваться, где находится амбулатория, чтобы не заблудиться на этих чертовых тропинках, ко мне подошла Райка.
— Сергей Николаевич, — сказала она, глядя на меня полным страдания взглядом. — Сергей… Пожалуйста, не забирайте у меня Бореньку. Я же не смогу жить без него.
— Пошли, Раиса, проведешь меня до амбулатории, — строго сказал я. — И заодно поговорим, как с тобой дальше быть. А вообще, давай ты сейчас зайдешь в амбулаторию, мы проверим твое здоровье? Хотя бы давление померим. Сколько дней уже пьешь?
Она вздохнула и не ответила.
— Как же ты могла так ребенка довести? Он же чуть не погиб, — продолжал выговаривать я. — И как ты вообще можешь, как мать, ко всему этому так легко относиться?
Райка опять не ответила. Шла рядышком, обдавая многодневным перегаром и запахом давно немытого тела, и молчала.
— Как тебе самой не противно ходить в грязной одежде, смотреть, что твой ребенок ходит в рванье? — продолжал давить на нее я.
И опять она промолчала.
— Я не представляю, что должно было случиться, чтобы ты дошла до такой жизни, — продолжал я. — Да, мне уже сказали, что ты самозабвенно ухаживала за больной матерью и дедушкой много лет. Это, конечно, большое испытание. Подвиг. Однако ты сама выбрала такой вариант. У нас медицина какая-никакая, но есть. Кроме того, добиться помощи социального работника ты вполне могла бы, если бы захотела. Разгрузила бы себя хоть немного. Могла обратиться в ту же мечеть за моральной поддержкой.
— Я христианка, — сказала Райка.
— Значит, в церковь. В любой храм. И тебе бы там не отказали. Но ты предпочла влезть в бутылку. Зачем тебе сдался этот Витек?
Райка тяжко вздохнула, понурив голову.
— Не думаю, что это прям такая любовь, — покачал головой я. — Легче всего сдаться, Раиса, опустить руки и влезть в бутылку. Но это твою жизнь не изменит. Ты себя только все больше и больше загоняешь в угол. Зачем вообще тогда так жить? Это же не жизнь, а какое-то примитивное существование белковых тел!
Райка вдруг остановилась и посмотрела на меня взглядом побитой собаки. А потом заговорила, и, видимо, что-то в ней по отношению ко мне изменилось в лучшую сторону, потому что она перестала мне выкать.
— Знаешь… Когда мама лежала, у нас же и хозяйство большое тогда было. Надо было убраться, управиться с ним, наготовить еды, поменять пеленки, потому что она ходила под себя. А потом и постирать — стирки было очень много, а стирала я руками. Денег на машинку не было. Да и воду из колодца приходилось носить. Приду с работы — и не знаю, за что хвататься. И то, и то надо успеть. У меня все в руках аж горит, а она на меня смотрит и начинает что-то рассказывать. А мне некогда, и я опять уношусь, потому что корову доить надо или гусям корма задать, или еще что-то. Опять забегаю ее покормить, переодеть, помыть, она мне опять хочет что-то рассказать, а мне надо бежать, потому что еще что-то ждет. Все бегом, бегом. А потом она умерла. И я вот сейчас все время думаю: ведь она так хотела тогда со мной поговорить, а я за все эти годы так и не нашла для нее времени. Я настолько виновата! И сейчас бы уже и хотела с ней поговорить, да ее больше нету.
Она посмотрела на меня сухими блестящими глазами и вздохнула. Губы ее дрожали.
Я потрясенно умолк, а затем тихо сказал:
— Раиса, ты можешь винить себя за то, что тогда не поговорила. Но я уверен, что твоя мама прекрасно понимала: ты такая занятая из-за нее. Она видела, как ты падаешь с ног от усталости. И видела, что у тебя не хватает времени развлекать ее разговорами. Думаю, она все понимала. Поэтому не ищи оправданий своему теперешнему состоянию. В крайнем случае всегда можно пойти к ней на могилу и там поговорить. А пока ты нашла прекрасный повод себя обвинять и теперь деградируешь. Причем делаешь это сознательно, Раиса. И пока ты не возьмешь себя в руки, я тебе еще раз говорю — Борьку ты не увидишь. Или я не я.
Я развернулся, оставил потрясенную Райку за спиной и пошел дальше, в амбулаторию, сам.
Там, в приемном кабинете, сидела Венера и, нахмурившись, старательно переносила информацию из журнала в компьютер. При виде меня она подняла голову и сдержанно поздоровалась.
— Здравствуйте, Венера Эдуардовна, — ответил я. — Сегодня так получилось, что меня оставили по графику в Морках. Понимаете, там изменили график, и мне даже не сообщили. Об этом я случайно узнал. А ночью была еще операция.
— Я знаю, — перебила она меня.
Голос ее оставался сухим.
— Ну вот, — развел руками я. — Я вообще не должен был сегодня приезжать, а позвонить вам забыл, извините. Но я думал, что Лида или кто-то другой вам скажет…
— Да, конечно. Не дождавшись вас утром, я позвонила в райбольницу, и мне Лида сказала, что вы сегодня там, — кивнула она, опять углубившись в картотеку.
— А сейчас меня Станислав привез, поговорить с Райкой по поводу вчерашнего, — продолжил я.
— И это я знаю, — кивнула Венера. — Со мной он провел беседу утром.
— Ну и вот… — развел я руками.
— Хорошо, — сказала она, продолжая набивать текст и не отрывая взгляда от экрана.
Повисла напряженная пауза. Я стоял у порога, топтался на месте и не знал, что говорить, а Венера меня демонстративно не замечала. Наконец я не выдержал, потому что ненавижу все эти экивоки и считаю, что лучше сразу все выяснить.
— Венера Эдуардовна, мне кажется, вы на меня сердитесь? — спросил я. — Может, я что-то сделал не так? Неужели это из-за того, что я не сообщил вам? Так я же хотел, но прибежали звать на операцию. Провозился всю ночь, а утром завалился спать и забыл обо всем. Знаю, что виноват, но разве это повод так вести себя?
Венера посмотрела на меня, чуть наклонив голову к плечу.
— Да что вы, Сергей Николаевич, это ведь все рабочие моменты, на которые не стоит обращать внимания. Я представляю, каково вам провести практически за один вечер и ночь сразу две такие сложные операции. Поэтому не придумывайте того, чего нет.
— Но я же вижу, Венера Эдуардовна, что вы сердитесь и не в настроении. Или у вас что-то случилось?
Она подавила вздох.
— Пока вы не скажете, я никуда не уйду, хотя рабочий день уже закончился, — заявил я. — Кстати, вы тоже можете идти домой. Почему вы еще работаете?
— Ну, я же вам говорила, Сергей Николаевич, что задерживаюсь на полчаса утром и на полчаса позже ухожу. Мне разрешили внести изменения в график.
— Да-да, я помню, — поморщился я.
— А вы можете уходить.
— Пока не узнаю причину вашего настроения, никуда не уйду, — сказал я и самым решительным образом сел на стул перед Венерой. — Буду мешать вам работать, пока все не расскажете.
Она не выдержала, и слабая улыбка скользнула по ее бледным губам. Вздохнув, она прищурилась:
— А Лейла — это ваша знакомая?
«Так вот в чем дело!» — понял я ее странное поведение, но вслух, конечно, этого говорить не стал.
— Да, это моя пациентка, — кивнул я. — У нее была сложнейшая черепно-мозговая травма в результате ДТП, и тоже ее привезли ночью. Никто не брался делать ей операцию. Самолет из Москвы долететь бы не успел, поэтому пришлось оперировать практически в полевых условиях. Ну, вы же сами помните, как мы с вами Борьку спасали. И вот она осталась мне благодарна…
— И из-за такой благодарности она прискакала, причем на коне, аж сюда к вам, в Чукшу? Чтобы сказать спасибо? — прищурившись, подчеркнуто недоверчиво спросила Венера.
— Нет, не совсем. Понимаете, у меня есть некоторые проблемы в Казани. Говорю вам это по большому секрету. И это одна из причин, почему я сижу здесь, а не там. А у нее… вы, наверное, знаете, кто у нее отец. И вот она приехала меня предупредить лично. Только, пожалуйста, никому не говорите.
Венера кивнула.
И тут за дверью послышался какой-то скребущий звук.
— Сейчас посмотрю, — сказала Венера и, подхватившись, выскочила из амбулатории.
А я выдохнул. Прямо целый допрос.
— Сергей Николаевич! — Венера забежала обратно. — Представляете, там Райка сидит на ступеньках. Плачет.

Глава 18

— Что мне делать? — зарыдала Райка, едва увидев меня, и начала еще сильнее размазывать слезы.
Как говорится, была бы голова, а тараканы найдутся, поэтому я просто посмотрел на нее и пожал плечами:
— Ну, явно же не сидеть на крыльце амбулатории и выть на всю Чукшу.
— Сергей Николаевич, ну что вы так бессердечно с ней? — подала голос из-за моей спины Венера, которая выглянула из амбулатории и все прекрасно слышала.
— Не люблю манипуляторов, — ответил я и повернулся к Райке. — Раиса Васильевна, вы практически убили своего ребенка. Собственными руками. А сейчас, вместо того чтобы пытаться найти хоть какой-то выход из этой ситуации… Особенно учитывая то, что к вам и участковый благоволит, и Венера, и все остальные, вы пришли на меня давить.
— Я не давлю, — зарыдала еще больше Райка.
— А как это все можно охарактеризовать? — махнул я рукой. — Вы сидите тут эдаким побитым зайчиком, размазываете сопли и слезы, чтобы я вас пожалел и не подписывал документы на изъятие у вас ребенка. Я уже сказал Стасу, что не буду подписывать те документы, чтобы вас не сажали в тюрьму. Но вашего ребенка обязательно нужно поместить в нормальные условия. У вас он жить не будет.
— Я не могу без него, я повешусь!
— Ну вот, опять пошли манипуляции, — вздохнул я. — Повесится она. Ну, вешайтесь, Раиса Васильевна.
Она замерла, явно ожидая, что я начну уговаривать, хватать за рукав, умолять одуматься. Но я только пожал плечами.
— Только учтите — это не как в кино, где человек красиво обмякает и все. В действительности это ужасно: петля пережмет сонные артерии, и первые секунд тридцать вы будете в полном сознании. Глаза вылезут из орбит, причем буквально, это не для красного словца. Давление в голове подскочит так, что лопнут капилляры, лицо станет багровым, потом синим. Язык вывалится изо рта и распухнет, потому что вы его прикусите в судорогах. А судороги будут — ноги начнут дергаться, биться, искать опору, и вы ничего не сможете с этим сделать, потому что руки уже откажут. Обмочитесь, обгадитесь — тело все выпустит разом. И все это время вы будете в сознании, будете чувствовать, как легкие горят без воздуха, в глазах темнеет, а мозг умирает по кусочкам. Минуты три–четыре чистого ужаса, перед тем как отключитесь. — Я нарочно говорил ровно, монотонно, почти скучающим голосом, как на лекции для студентов. — А самое интересное — вас, скорее всего, найдут не сразу. Борька зайдет домой, откроет дверь, а там мама висит с вываленным черным языком, обоссанная, в луже собственного дерьма. А по стеклянным глазам будут лазить жирные зеленые мухи. Как вы думаете, Раиса Васильевна, забудет он это хоть когда-нибудь? Да бедный Борька до конца жизни будет просыпаться в холодном поту!
Райка смотрела на меня расширившимися глазами, и рот у нее аж приоткрылся. Она ждала причитаний: «что вы такое говорите», «не смейте даже думать», «у вас же сын»… Эмпатический модуль показывал, что она в ужасе и вешаться точно никогда не будет, но нужно было дожимать.
— Впрочем, можете не трудиться с веревкой, — добавил я. — Вы и так себя убиваете, Раиса Васильевна, только медленнее. Руки-то дрожат с утра, пока не выпьете, верно? И вы думаете, никто не замечает. Ночью просыпаетесь в поту, сердце колотится так, что из груди выпрыгивает, во рту сухо, как в пустыне, а в голове — страх. Непонятно чего, но такой, что выворачивает наизнанку. Это абстиненция, Раиса Васильевна. И с каждым разом она будет злее.
— И че? — зло усмехнулась она. — Рассольчику выпьешь и нормально.
— Недолго, потому что скоро начнутся судороги, а потом — чертики в углах, голоса, белочка. Знаете, чем такое заканчивается? Либо инсультом — тогда будете лежать овощем и гадить под себя, пока Борька, уже взрослый, будет менять вам памперсы и ненавидеть за украденную молодость. Либо циррозом — живот раздуется, как у беременной, кожа пожелтеет, изо рта будет нести тухлятиной, потому что печень начнет гнить заживо. А может, сердце ночью остановится — тихо, без драмы. Тот же труп для Борьки, только без веревки.
— Вы… — Она сглотнула, голос вышел сиплым, чужим. — Вы же доктор! Да что такое говорите-то…
— Правду говорю. Вы же хотели, чтобы я вас отговаривал? Плакал, умолял? Не буду. Хотите вешаться — ваше право. Хотите допиться до цирроза — тоже. Но Боре всяко будет лучше в детдоме или у приемных родителей, чем рядом с вами. Вы его уже один раз чуть не убили. Где гарантия, что завтра опять не нажретесь, не схватитесь за топор? В алкогольном психозе люди не помнят, что творят. Зачем ребенку такое — влачить полуголодное грязное существование, засыпать под крики и гадать, когда мать снова сорвется?
Она стояла, прижав ладонь к горлу, словно уже чувствовала там веревку. Губы побелели.
— Я думала… — прошептала она. — Я думала, вы скажете «не надо»…
— Не скажу. Решайте сами, Раиса Васильевна. Вы взрослый человек.
Она всхлипнула и, словно заведенная, начала раскачиваться, обняв себя за плечи, и повторять одно и то же:
— Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать?..
— Я же вам сказал, что делать! — рявкнул я. — Или вы настолько пропили мозги, что совершенно не запоминаете все то, что я вам буквально минуту назад говорил?
— Я запомнила, — испуганно пролепетала Райка.
— И что сделали? Вот с момента нашего разговора прошло уже минут двадцать. И все эти двадцать минут вы сидите тут на крылечке, изображаете из себя умирающего лебедя, вместо того чтобы начать действовать.
— Я не могу…
— Почему не можете?
— Потому что дома Витька, и он меня убьет!
— Но это тоже легко решается. Есть участковый Станислав, к которому можно подойти, написать заявление на Витьку. Он его суток на пятнадцать закроет, отвезет в Морки. У вас будет свободное время. И вы сможете спокойно привести весь дом в порядок.
— У меня денег на ремонт нету…
— Денег на ремонт нет — причина уважительная, но вы же можете хотя бы вымыть дом, проветрить после ваших многодневных загулов и оргий, постирать белье? В конце концов, просто наготовить еды, помыть полы…
— Продуктов нету, — перебила Райка.
— Вы что, летом и картошку не сажали?
Рая вздохнула, и я по ее виду понял, что ничего она не сажала. Ни она, ни Витек. А Борька по малолетству вряд ли умеет.
— Ну, в таком случае я даже и не знаю, что вам предложить. Убираться в доме вы не хотите, заняться своей жизнью не хотите. А ребенка куда вы собираетесь привести? В тот грязный хлев, в котором сейчас живете?
Она опять печально вздохнула.
— Рая, если хочешь, я могу помочь, — тихо сказала Венера. — Вместе уберемся…
Я окончательно разозлился:
— Венера Эдуардовна, идите-ка в амбулаторию и продолжайте свою работу, — процедил я. — А вы, Раиса, идите к себе. Зайдите к Станиславу, пусть он забирает Витька, и приведите дом в порядок. У вас есть целая ночь и завтрашние сутки. Я послезавтра утром буду здесь и проверю, в каком состоянии находится ваше жилье. От того, как вы это все сделаете, будет зависеть, увидите ли вы своего ребенка или больше никогда о нем даже не услышите.
Райка зарыдала и поднялась, а я ей сказал вслед:
— Запомните, Раиса: от любой беды, от любой проблемы, от любого несчастья есть только одно средство — труд. Чем больше неприятности — тем больше надо работать. Только так можно выйти из замкнутого круга.
— Я всю жизнь работаю, и что в результате имею? — выпалила навзрыд Райка.
— Вы всю жизнь работаете, при этом изображая из себя жертву. А после смерти ваших матери и деда у вас появилась возможность жить так, как вы хотели: в нормальной семье, в любви, спокойно растя ребенка. Чем же вы занялись? Сели на стакан? Поэтому не надо сейчас искать крайних. Но пока еще в ваших руках возможность хоть что-то исправить. А дальше — как хотите.
Я развернулся и пошел в амбулаторию, не оборачиваясь и не слушая, что Райка там рыдает на улице. Сейчас ей нужно проплакаться, вволю пожалеть себя, разозлиться, а потом она, надеюсь, примет нужное решение и возьмется за ум.
Когда я вошел в приемный кабинет, Венера сидела с совершенно отрешенным лицом и невидяще смотрела в стенку. Со мной она не разговаривала. То ли из-за Лейлы, то ли из-за того, как жестко я поговорил с Райкой. Но объясняться еще и с ней смысла не было, как бы она мне не нравилась.
Так что, взяв еще две справки, которые нужно отвезти в Морки, я обратился к девушке:
— Венера Эдуардовна, я сейчас ухожу в Морки. Рабочий день закончился. Вы тоже закругляйтесь, у вас уже через пять минут заканчивается рабочий день. Идите домой, отдыхайте. Завтра я буду в Морках, а послезавтра вернусь. Поэтому распределяйте, если будут больные, все так, чтобы можно было охватить весь участок. Если будут сложные случаи — звоните мне. Вот номер телефона.
Я написал его на листочке, положил ей на стол. Она даже не взглянула. Я забрал свои вещи и направился к выходу. Уже на выходе обернулся и сказал:
— И не надо на меня сердиться, Венера Эдуардовна. Потому что вы можете пойти и все сделать вместо Райки — даже не сомневаюсь. И вы хотите как лучше. Но этот квест Райке нужно пройти самой. И от того, как она справится с этой ситуацией, зависит вся ее дальнейшая жизнь. Понимаете? Если вы все так и будете водить ее за ручку: вы, Станислав, Александра Ивановна, Лида и другие, — она так и останется пропащим человеком. Если же она сама возьмет себя в руки и начнет свою жизнь вытаскивать из грязи — может, есть еще какой-то шанс, что у нее хоть что-то получится. Не мешайте ей, пожалуйста.
Венера вскинулась, хотела что-то сказать, но только кивнула.
— Ну, уже хорошо. Всего доброго! — сказал я и вышел из амбулатории.
* * *
Я шел по дороге на Морки и вдыхал свежий воздух последних дней осени. По вечерам уже слегка подмораживало, под ногами сухо хрустела земля. Пахло мхом и лесной грибницей. Воздух аж звенел от чистоты и хрустальности. Остатки сухих листьев шуршали на ветвях деревьев. По обе стороны дороги стеной росли ивы, березы, осины, ели. Небольшой ворчливый ручеек пересекал дорогу, я прошел по мосту, не останавливаясь и порадовался, что никого из людей сейчас нет. Что стоит такая гулкая пустота и звенящая на много километров тишина.
С тех пор, как попал в это тело, не было ни дня без приключений. Даже на даче у родителей что-то происходило. А побыть на природе в тишине — такой возможности не выпадало ни разу. Утренние пробежки с Танюхой не в счет.
Сейчас же я шел быстрой походкой на Морки по абсолютно безлюдной дороге и наслаждался густой медитативной тишиной. Которая так приятно обволакивала, снимая все напряжение последних дней. Я советовал Венере принимать лесные ванны и медитации в тишине, а сам этим совершенно не занимаюсь. Ну что ж, значит, нужно использовать такую возможность, пока живу здесь, в замечательном Моркинском районе, и хоть немного заняться этой стороной своего здоровья. А то скоро уеду в Москву, а там шум, гам, многолюдность, борьба с Ириной, с Лысоткиным и Михайленко… И уже остановиться и выдохнуть там уж точно будет некогда.
Я улыбнулся своим мыслям и, приняв такое решение, заторопился дальше.
Вековые ели обступали дорогу темными стенами, и ветер тихо, едва слышно, зашелестел хвоей.
Вдруг я увидел идущую навстречу женщину — пожилую, в платке, с корзинкой. Поравнявшись, она остановилась и уставилась на меня:
— Ты, что ль, новый доктор, который Сергей Николаич?
— Да.
— А-а, — протянула она. — Слыхала. Говорят, руки у тебя золотые, Сергей Николаич. Ваську-то Анохина спас, который копытом по башке получил.
— Стараюсь.
Она кивнула, но не уходила — разглядывала меня, будто примеряла что-то.
— Ты вот что, Сергей Николаич. Ночью здесь не ходи. Ходи во-о-он по той дороге. Она тоже в Морки идет. А здесь не ходи. И к Глухому озеру не суйся — там люди пропадают. А если пойдешь — обувку переодень наоборот, левую на правую. И не оборачивайся, если кто окликнет.
— Почему?
— Потому что, — сказала она веско, будто этим все объяснялось. — Ладно, бывай, Сергей Николаич. Деду Элаю привет передай, скажи, бабка Евдокия кланялась.
И пошла дальше, не дожидаясь ответа. Я посмотрел ей вслед, пожал плечами и продолжил путь. Да и что за дед Элай, я был без понятия. Может, тот рыжеусый дед-всезнайка, у которого везде свои люди?
Странный здесь народ. Впрочем, в деревнях везде так: свои приметы, страхи. За годы работы я повидал пациентов со всей России, и каждый второй верил во что-нибудь: в сглаз, в порчу, в бабок-шептух и заряженную воду Чумака. Даже вон Михалыч к шаманке какой-то в Красноярский край порывался ехать. Мы с коллегами с этим боролись, а потом махнули рукой — лишь бы лечились.
И вот стоило так подумать, как справа в темноте что-то хрустнуло. От неожиданности я замер, вглядываясь во мрак между стволами. Хруст повторился, причем звук был такой, словно ко мне кто-то подкрадывался.
— Кто там?
Из темноты вышел невысокий, сутуловатый старик в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах. За спиной маячила вязанка хвороста, перетянутая веревкой. Лицо дедка было морщинистое, скуластое, обветренное. Похоже, мариец. Он остановился в нескольких шагах и долго смотрел, не мигая, светлыми, словно ртуть, глазами.
— Добрый вечер, — сказал я.
Старик кивнул, но не ответил. Потом произнес что-то по-марийски — мягкие, певучие звуки. Я развел руками:
— Не понимаю. Простите.
Он усмехнулся беззубо, без насмешки, и перешел на русский:
— Ты московский доктор.
Прозвучало это как утверждение, а не вопрос — старик был уверен, что так и есть. Видимо, перепутал: услышал от местных про столичного доктора и решил, что из Москвы.
— Не совсем, я из Казани, — поправил я.
Старик посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно покачал головой и певуче произнес:
— Телом — казанский. — Он постучал пальцем по виску. — А головой — московский.
Я хотел возразить, но осекся. Старик смотрел спокойно, без вызова — просто констатировал факт. Откуда он это взял — непонятно, но спорить почему-то не хотелось.
Мы помолчали. Старик перехватил вязанку поудобнее и вдруг сказал:
— Чудеса вокруг, а люди не видят, — усмехнулся дед. — Мать моя овду видела. Это злой дух такой. Матери тогда четырнадцать было, это до войны еще было. Вышла она в огород, а там вдоль прясла то ли идет, то ли крадется. Высокая и вся в шерсти. Идет не шибко быстро, останавливается, нагибается, дальше идет. Мать к соседу побежала, вместе смотрели — стоит, не уходит. А потом за овраг ушла. Отец с ружьем ходил, сказал, что следы нашел — шерсть на кустах.
Я слушал молча, чувствуя, как встают невольно дыбом волосы на загривке и на руках, и пока не понимая, как связать предостережения бабки Евдокии, слова старика и историю о его матери. Но связь была, я просто ее не видел.
Тем временем старик пожевал губами, посмотрел куда-то за спину, потом добавил:
— А я и сам видел. Мальчишкой еще. С ребятами шли с трассы, она по скошенному полю шла. Свистнули, думали, человек, а она обернулась и нырнула за кусты. Шерсть у нее комками, как у собаки бродячей. Всю ночь потом собаки в деревне лаяли.
— Что это было? — спросил я.
— Говорю же, злой дух. Овда. — Старик пожал плечами. — Слышал про овду?
Я покачал головой.
— Высокая, выше человека. Вся в рыжей, как песок, шерсти. Ступни назад развернуты. Идет — след в другую сторону ведет. У нас говорят, она в горах живет, а еще лошадей шибко любит. Заездит до смерти, если поймает. Или защекочет и на дерево забросит.
Звучало как сказка из тех, которыми пугали детей, чтобы не уходили далеко от дома. Но старик не улыбался.
— Ты ее не встретишь, — добавил он. — Она к чужим не выходит. Но ночью здесь лучше не гулять. И если услышишь голос знакомого — не отвечай и не оборачивайся.
— Почему?
— Потому что это не он. — Старик помолчал. — Здесь много чего водится. Мы привыкли — живем рядом. А вы, городские, не понимаете, думаете, что сказки. А потом удивляетесь.
— Чему удивляемся?
Старик чуть повел головой:
— Всякому. Почему болеете без причины. Почему в семье разлад. Почему снится плохое.
— А вы не удивляетесь?
— И мы удивляемся, но другому. Ведь у нас как говорят? Вакшку веле тор пордеш, туня турлын савырна, — сказал он на марийском. — Переводится так: только жернова крутятся равномерно, а жизнь оборачивается по-разному. Понял, москвич?
Он кивнул, развернулся и зашагал прочь, вязанка поскрипывала за его спиной. Я смотрел ему вслед, лихорадочно размышляя над сказанным, пока старик не растворился в сумерках.
«Овда, — подумал я. — Может, он и есть овда?»
И поймал себя на том, что не смеюсь. Здесь, в этом лесу, смех казался неуместным.
Дальше шел осторожно, вздрагивая от эха собственных шагов и невольно ускоряясь.
Наконец Морки показались впереди, и я вздохнул с облегчением.
Интересно, зачем ему меня пугать?

Глава 19

Я оставил за спиной знакомую улицу — к моему счастью, никого из соседей не было видно, — вошел во двор, закрыл калитку и поднялся по ступенькам.
К еще большему моему счастью, ни Валеры, ни Пивасика не было — бегали где-то, засранцы. Или накуролесили и спрятались. Я порадовался тишине, засыпал им корма, переоделся.
Но сил сесть поужинать уже не было — я рухнул на кровать и долго так лежал, бездумно таращась в потолок в некой полудреме: и не бодрствовал, и не спал. Тело отдыхало после столь напряженной работы, которая была у меня в последние сутки. Я лежал, и так хорошо мне было, что поневоле почувствовал, как засыпаю.
Закрыл глаза и провалился в полудрему, но внезапный стук в дверь вырвал из сна.
— Сергей Николаевич! — крикнул кто-то снаружи. — Сергей Николаевич!
Ну вот, не успел я и полчаса отдохнуть, как уже опять кому-то понадобился. Да, беспокойная нынче жизнь в марийской деревне.
Я встал, накинул пиджак и вышел открыть дверь. На пороге стояла давешняя женщина, жена того мужика, которого корова лягнула копытом.
— Здравствуйте, — удивился я. — Вы ко мне?
— Я на секундочку, — сказала женщина и протянула кастрюлю.
— Что это?
— Супчик. Гороховый, на телячьих ребрышках. Знаю, что вы вчера всю ночь оперировали, а живете один, готовить некогда…
— Я взяток не беру, — возмущенно покачав головой, сказал я.
— Какая взятка, Сергей Николаевич! Обычный суп! Вы мужа моего спасли, считай, с того света вернули, а я вам тарелку супа пожалею?
Она вздохнула, и я взял кастрюлю, чтобы женщина не расплакалась.
— Спасибо. Перелью в свою, а эту верну?
— Завтра заберу. Вечером пирожков вам принесу — на пресном тесте с творогом, такие вы точно едите! — Улыбнувшись, добавила: — И спасибо, что вы мне сказали молиться. Я же боженьку просила, и он вашей рукой водил и помог. И весь день сегодня молилась, в церковь ходила, в синагогу и даже в наш центр…
Я не придал значения последним словам и сказал:
— Ну вот, это правильно. Лучше уж так, чем сидеть и переживать. Но подкармливать меня больше не нужно. Я сам себе вполне успешно готовлю.
— Конечно, конечно, — словно китайский болванчик закивала она, и при этом лицо у нее стало как у Валеры, когда он размышляет, как стырить у меня со стола чего-нибудь вкусненького, но так, чтобы я не увидел.
Закрыв дверь, я посмотрел на кастрюлю — теплую, тяжелую, вкусно пахнущую горохом, луком и мясом. Простая деревенская еда, какой никто мне за всю мою прошлую жизнь ни разу не приносил.
И тут же раздался знакомый крик:
— Суслик!
Вернулись мои оборванцы… Из-за печки с выражением вселенской скорби на морде выбрался Валера. Пивасик покачивался на люстре, хищно глядя на кастрюлю в моих руках, и многозначительно молчал.
— Корм я вам дал, так что сами справляйтесь, — сказал я и решил поужинать сам.
Суп оказался еще почти горячим. Так что греть я его не стал. Сел за стол и начал медленно, не торопясь есть. Густой, наваристый, с разваренным горохом и мягким мясом, которое само отходило от косточек. Кусочки моркови и лука золотисто плавали в гороховой гуще, придавая супу особый аромат. И было это так тепло и уютно, что я на секунду даже пожалел, что у Анатолия нет телевизора — включил бы сейчас для фона и с удовольствием посмотрел какой-нибудь хороший фильм.
В реальность меня вернул Пивасик, дерзко сев мне на плечо и хрипло выкрикнув в ухо:
— Семки гони!
В общем, развеял мне весь уют, паразит.
Когда все поели, а я медленно пил ромашковый чай, Валера запрыгнул мне на колени и замурлыкал. Пивасик на плече затих, похлопывая клювом, а я сидел таким пиратским капитаном и ухмылялся — вот и вся моя семья. Нет, определенно нужно завести подругу. Потому что даже эпидемиологические исследования во многих странах мира показали, что женатые мужчины живут в среднем дольше, чем холостые…
Валера вдруг поднял голову и уставился куда-то в темноту за окном. Потом зевнул, показав розовую пасть, и снова уткнулся мне в ноги.
— Ничего там нет, — сказал я ему. — Или ты что-то увидел?
Он не ответил. Впрочем, коты вообще редко отвечают на глупые вопросы. Тем более Валера.
Допив чай, я пошел спать, но стоило поудобнее устроиться, как Валера запрыгнул на кровать, потоптался и улегся мне на ноги. Тяжелый стал, зараза.
Я посмотрел на лохматую тушку и вдруг заметил, что Валера снова уставился в угол комнаты, причем прижав уши и сузив глаза.
— Что там? — спросил я.
Валера не ответил. Смотрел в угол секунд десять, потом фыркнул, отвернулся и снова улегся. Я тоже посмотрел в угол — ничего, кроме старой иконы и паутины.
«Кошки видят то, чего не видим мы», — вспомнились слова какой-то пациентки. Она еще говорила, что, если кот шипит на пустое место, значит, в доме нечисто.
Бред, конечно. Но Валера все-таки смотрел в тот угол очень пристально.
С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.
* * *
Утро выдалось спокойным. Никто не ломился в мой дом с криками о том, что кто-то умирает, никто не звонил, и даже от Танюхи, Марины Носик и Лейлы не было никаких панических сообщений.
Беда пришла откуда не ждали. Не успел я прийти на работу, как первым ко мне на прием заявился Чепайкин. Выглядел он бодро и цвел, словно майская роза.
— Сергей Николаевич! — радостно воскликнул еще от порога. — Я сдал все анализы и вот принес!
— Замечательно, — кивнул я.
После чего сказал медсестре Ларисе Степановне, которая сегодня помогала мне вести прием:
— Найдите, пожалуйста, карточку Арсения Лукича.
Лариса Степановна, полная немолодая женщина с гладко зачесанными волосами и большой зеленой брошкой на лацкане халата, кивнула и споро нашла искомую карточку.
— Присаживайтесь, Арсений Лукич, — сказал я, тем временем судорожно обдумывая, как с ним быть.
Система тренькнула и показала, что он здоров, как Гагарин перед полетом в космос.
Но тем не менее как-то разрулить ситуацию было нужно, причем так, чтобы не заиметь заклятого врага и при этом не выставить себя на посмешище. Иначе ни о какой аспирантуре даже речи быть не может.
Я подавил вздох и сказал таким же бодрым голосом:
— Давайте посмотрим, что тут у вас. — И принялся перелистывать бесконечные выписки и результаты анализов. — Так. Так. Так. Так-так-так…
Чем больше я перелистывал, тем больше показательно хмурился и качал головой. Наконец сказал крайне озабоченным голосом:
— Вы себя сегодня как чувствуете, Арсений Лукич?
— Плохо, Сергей Николаевич, — помрачнел тот и начал рассказывать: — С самого утречка! Проснулся и чувствую, что ломит в грудине, представляете?
Причем чем дальше он рассказывал, тем сильнее дрожал его голос. Когда же он дошел почти до конца, тряслись у него даже руки, да так, что, несколько испугавшись, я изучил его настроение:

Сканирование завершено.

Объект: Чепайкин Арсений Лукич, 62 года.

Доминирующие состояния:

— Тревога ипохондрическая (89%).

— Страх смерти хронический (76%).

— Потребность в заботе подавленная (71%).

Дополнительные маркеры:

— Микрожесты самоуспокоения: поглаживание колена.

— Голос дрожит при упоминании симптомов.

— Зрачки расширены.

— В боку ужас как колет. В глазах темнеет. Голова кружится. Дышать не могу, задыхаюсь. Постоянная тошнота. Тело ломит…
Он рассказывал и рассказывал, а я внимательно слушал и дружелюбно сокрушался.
Лариса Степановна, которая взяла у меня карточку, чтобы подклеить туда результаты анализов, и увидела там все его показатели, удивленно воззрилась сперва на Чепайкина, затем на меня.
— Понятно, — сказал я мрачно и нахмурился, когда Чепайкин закончил.
— Все плохо? — спросил упавшим голосом он, а затем добавил с затаенной надеждой: — Доктор, скажите мне всю правду!
Слово «всю» он выделил.
Я посмотрел на него серьезным взглядом и тихо, но печально, сказал:
— Полагаю, Арсений Лукич, что вы мужественный человек, мужчина. Сложную жизнь прожили. Но и мы же не звери, поймите! Поэтому сначала давайте попробуем новый метод лечения. Экспериментальный. Вы согласны?
— Согласен! — мужественно молвил Чепайкин, который аж ерзал от нетерпения. — Будете резать?
У Ларисы Степановны при этом аж глаза полезли на лоб, и она стала похожа на очень удивленного толстолобика. Хотела что-то сказать, но, наткнувшись на мой предупреждающий взгляд, промолчала.
— Арсений Лукич! Резать — это легче всего! — снисходительно ответил я. — Но не в вашем случае. Вы же сами понимаете, что здесь все не так просто. Сначала нужно вас подготовить…
Я сделал многозначительную паузу.
Чепайкин закивал, явно нервничая.
— Поэтому я назначу вам один препарат. — И я «специальным врачебным почерком», донельзя корявым и непонятным, записал в «назначение врача» несколько витаминов, так называемый «витаминный коктейль», или же, если по-другому, «коктейль Майерса». — И очень надеюсь, что вы дисциплинированно пройдете весь курс. А потом ко мне опять. Будем смотреть, что с вами делать дальше.
Я специально не стал ему говорить, что туда входит. На самом деле эта смесь вполне безобидна. В своей базовой версии она содержит витамин C в больших дозах, витамины группы B, магний и кальций, разведенные в обычном физрастворе, может быть дополнена рядом других полезных для здоровья веществ. Например, альфа-липоевой и янтарной кислотами, железом, глутатионом, различными видами аминокислот, коэнзимом Q10… И все это в целом направлено на быстрое повышение энергии, укрепление иммунитета и снятие стресса.
«Коктейль Майерса» придумал американский врач еще в семидесятых, и с тех пор его активно используют в платных клиниках по всему миру. Строгих исследований по нему толком не проводили, и официальная медицина смотрит косо, но мне, положа руку на сердце, всегда казалось, что тут дело не в самом коктейле, а в подходе.
Компоненты-то рабочие: кальций укрепляет кости, магний расслабляет мышцы и улучшает сон, витамины группы B поддерживают нервную систему, а аскорбинка укрепляет иммунитет. Все это можно получить из еды и таблеток, но внутривенно оно попадает в кровь сразу, минуя желудок, а главное — создает совсем другое ощущение.
Капельница воспринимается серьезно, как ощущение «меня лечат по-настоящему». Человек лежит, в вену что-то капает, медсестра ходит проверять — совсем не то что проглотил таблетку и забыл. А мне сейчас именно это и нужно, потому что Чепайкин искренне верит, что смертельно болен. Если просто сказать ему «вы здоровы, идите домой», он решит, что я плохой врач, и побежит искать другого. А если вообще не лечить, он сам себя загонит в могилу: будет нервничать, не спать, давление подскочит, а там и до инфаркта недалеко. Самовнушение ведь работает в обе стороны.
Так что пусть получит свои капельницы. Витамины ему точно не повредят, магний успокоит нервы, а ощущение заботы сделает остальное. Любой практикующий врач знает: если пациент верит, что ему помогают, ему действительно становится лучше. И неважно, что именно сработало, лекарства или доброе отношение. Главное, что сработало.
— Вот, — протянул я рецепт Чепайкину, — вам нужно купить вот эти препараты, затем пойти к процедурной сестре. Она находится в кабинете… в кабинете… сейчас, секунду…
Я начал торопливо листать справочник, кто в каком кабинете, когда Лариса Степановна подсказала:
— В четырнадцатом.
— Да знаю я четырнадцатый, — кивнул Чепайкин. — Там Оля Бутякова работает.
— Вот к этой Оле и подойдите с этим, — повторил я. — И каждый день, когда она назначит, будете к ней ходить ставить капельницы. Вам все понятно?
Чепайкину было понятно все. Он посмотрел на меня влюбленным взглядом, схватил назначение и прыснул за дверь, рассыпаясь в благодарностях.
Мы с медсестрой остались вдвоем.
Повисла пауза. Наконец она не выдержала и сказала ровным тоном, в котором чуть проскакивали презрительные нотки:
— Это непрофессионально, Сергей Николаевич! Я была о вас лучшего мнения. Особенно после той операции…
— Почему это непрофессионально? — удивился я.
— Он же здоров как бык! А вы ему назначение сделали!
— Лариса Степановна, посмотрите, какое именно я ему сделал назначение, — сказал я.
Она быстро просмотрела запись в карточке и поджала губы:
— Все равно! Это ни на что не влияет! Зачем здоровому человеку делать капельницы?
— Затем, что он уверен в своей смертельной болезни, — сказал я. — Вы же знаете, как работает психосоматика.
Лариса Степановна нахмурилась, но промолчала.
— А так он получит свои капельницы, успокоится, поверит, что его лечат, и все пройдет само. Витамины ему точно не навредят.
— Все равно как-то это… — она запнулась, подбирая слово, — нечестно.
— Зато эффективно, — возразил я.
Лариса Степановна не ответила и лишь как-то странно посмотрела на меня.
Дальше мы работали без сбоев, но ничего интересного не произошло. Граждане все больше шли с сезонными болячками — простуда, сопли да скакнувшее давление.
А перед тем, как пойти на обед, я зашел в палату интенсивной терапии проведать Борю.
— Как он? — спросил я дежурную медсестру.
— Уже лучше, — сообщила она. — Правда, ел не очень хорошо. Зато температура спала.
— Я посмотрю на него, — сказал я и, дождавшись кивка медсестры, вошел в палату.
Хрупкое тельце Райкиного сына лежало на огромной кровати. От руки Борьки тянулся жгут капельницы. Но при этом, невзирая на синяки под глазами, выглядел он уже получше.
— Привет, — сказал я, — как ты себя чувствуешь, Боря?
— Х-халосо… — прохрипел он и зашелся в продолжительном кашле.
— Тихо, тихо, — сказал я. — Не спеши.
— Дядя доктор, — прошелестел мальчик, откашлявшись. — А когда я узе к маме пойду? Я хоцу к маме!
У меня чуть сердце не остановилось. Райка его чуть не убила своим отношением, а он все равно хочет к маме. Нет на свете ничего более бескорыстного, чем детская любовь, когда любят просто так, без всякого повода, даже таких, как Райка.
— Если будешь вести себя хорошо, — рассудительно сказал я так, как все врачи всегда говорят пациентам, особенно малолетним, — и, если быстрее поправишься, быстрее увидишь маму.
— Халосо, — покорно сказал Борька и грустно посмотрел на меня. — Я посталаюсь.
— А еще мне от тебя нужна будет помощь, — сказал я заговорщицким шепотом, воровато зыркнув на дверь, чтобы подбодрить ребенка.
Малыш вытаращился на меня удивленным взглядом. А я начал рассказывать:
— Понимаешь, Боря, есть у меня дома попугай. Ты попугаев видел?
— В мультике видел…
— Так вот, у меня дома живет самый настоящий попугай. Зовут его Пивасик.
— О! А у нас собаку тозе звали Пивасик! — обрадовался Борька. — Но он сбезал. Давно есце.
Я подавил вздох: даже не сомневаюсь, что Витек, Райкин сожитель, назвал собаку именно так, и что собака не выдержала и от голода сбежала. А может, и съели его. Не удивлюсь.
— Так вот, Боря, понимаешь, мой Пивасик — очень невоспитанный попугай. Он знает кучу стишков и фраз. Но ругается просто ужас как. И я очень рассчитываю, что, когда выздоровеешь, ты с ним поговоришь и воспитаешь его правильно.
— Он лазговаливает? — Глаза у Борьки распахнулись широко-широко. — Пивасик?
— Ну да, — сказал я, — и еще обзывает моего котенка Валеру сусликом. Ты представляешь это безобразие?
Борька просиял и чуть было не спрыгнул с кровати, чтобы бежать воспитывать Пивасика прямо сейчас, срочно. Но я успел удержать его.
— Нет, нет, нет, Боря, — сказал я, поправляя ему одеяло. — Сначала ты должен выздороветь. Мне тетя медсестра сказала, что ты не хотел есть кашу. Это правда?
Борька тяжело вздохнул и не ответил.
— Но ведь, для того чтобы выздороветь поскорее, ты должен есть все, что приносят, и еще просить добавки.
Борька опять вздохнул.
— Так что давай договоримся: ты будешь слушаться медсестер, получать уколы, пить таблетки, хорошо кушать и много спать, чтобы быстрее выздороветь. А потом мы с тобой займемся воспитанием Пивасика. Ладно?
— Ага! — просиял Борька.
— Вот и хорошо, — одобрил я, — а теперь я пойду работать, а ты спи. Завтра или послезавтра я опять зайду посмотрю, как ты поживаешь. И расскажу, что нового натворил Пивасик. Отдыхай.
Я вышел из палаты, оставив Борьку под капельницей. Счет к Райке только что возрос.

...

Nota bene

===

* * *
===

Двадцать два несчастья – 5

=== === Данияр
Сугралинов

А.
Фонд

Двадцать два несчастья – 5

Судя по статистике, чем больше город, тем больше там всего происходит. Казалось бы, если Серега из Казани уехал в небольшой райцентр, то что такого там может случиться? Совершенно ничего, если это, конечно, не Морки. Продолжение приключений Сергея Епиходова, суслика Валеры и скандального Пивасика в Морках.
А ведь совсем рядом есть еще маленькая деревушка Чукша, и там Сереге тоже придется работать…

prose_contemporary
sf_detective
sf_social
2026-01-29 00:00

2026-01-29 00:28
...
Elib2Ebook, PureFB2 4.12

false
true
===

...

...два... 037

...