...два... 043 - 29 Января 2026 - Персональный сайт

Главная » » ...два... 043

19:42

...два... 043

***

===

Глава 13

Ребенка сразу же увезли в интенсивную терапию, а я остался заполнять документы.
— Сергей Николаевич, — обратилась ко мне заглянувшая Лида. — Вас Александра Ивановна вызывает. Срочно.
Я со вздохом отложил ручку, оставил недописанные бумаги и отправился к главврачу.
Постучав, заглянул в кабинет:
— Можно?
У Александры Ивановны сидел Ачиков и еще двое врачей, которых я не знал.
— Заходите, — сказала она, поджав губы, и посмотрела на меня недобрым взглядом. — Что вы уже там натворили?
— В каком смысле «натворил»?
— Какое право вы имели проводить пункцию ребенку? У вас нет квалификации работы с детьми, — жестко сказала она.
Я пожал плечами и хмуро поинтересовался:
— А что, надо было позволить ему умереть?
— Надо было скорую вызвать, — поучительно сказал Ачиков неприязненным тоном.
— Скорая ехала туда почти полчаса, если не больше. А ждать у нас столько времени не было, — ответил я, сдерживаясь. — Счет шел на минуты.
— Ну ладно, — легко согласилась Александра Ивановна.
Слишком легко. И я понял, что она задумала что-то нехорошее.
— Кстати, — сказал я, посмотрев на нее. — Когда будете делать приказ о премировании, имейте в виду: пятьдесят процентов помощи при спасении жизни ребенку выполнила Венера Эдуардовна Тумаева, фельдшер. Если от меня нужна служебная записка, я напишу.
На щеках у Александры Ивановны вспыхнули красные пятна. Она явно не ожидала, что я начну качать права насчет премии.
Но я прекрасно знал порядки в больницах. Столько лет проработал в медицине и позволять ездить на себе не собирался. Если бы дело касалось только меня, я бы и не заикнулся. Но я видел, как эта Венера облизывалась на колбасу рыжеусого дядьки и что одета она простенько. Опрятно, но простенько. Духи приятные, но дешевые. С деньгами у нее явно не очень. И лишняя копейка ей будет ох как нужна. А если еще вспомнить, как обмолвилась эта женщина, Тамара, о лежачем брате на руках у Венеры… Можно сделать вывод, деньги ей нужны еще больше. И я не собирался позволять забирать у нее этот шанс. Она заслужила.
Поднявшись, спросил:
— Если у вас все, я могу идти?
Александра Ивановна молча кивнула.
— Минуточку, Сергей Николаевич. Подождите, — вдруг сказал Ачиков, зыркнув на Александру Ивановну.
Они переглянулись.
— Ладно. — Я сел обратно на стул. — Слушаю вас.
— Тут такое дело, — чуть замявшись, сказал он. — Этот пациент, к которому вы не попали на консилиум, умер. Сегодня днем.
— Сожалею. А от меня что требуется?
— Подпишите документ. — Он подсунул бланк, на котором было написано, что собран консилиум, проведены такие-то измерения и выданы определенные диагнозы.
Я покачал головой.
— Извините, но я не буду это подписывать. Я не присутствовал на консилиуме и не осматривал больного.
— Ой, да ладно! Нам же просто для количества, для комиссии надо. Чтобы кворум был. Чтобы пять человек входило, — торопливо сказал второй мужик, имени которого я не знал.
Я развел руками и покачал головой:
— Сегодня я пробыл в Чукше целый день. Есть свидетели. Много. Любая комиссия, любая проверка выяснит, что в рабочем журнале чукшинской амбулатории записано, во сколько я приступил к работе, и каких пациентов мы с Венерой Эдуардовной принимали. Поэтому извините, но вам нужно кого-то другого брать для статистики.
Им это сильно не понравилось, судя по тому, как они переглянулись. Сейчас мне будут перемывать кости и так просто не простят. Но мне было все равно.
Казанский Серега, в тело которого я попал, уже знатно накуролесил. Да так, что на него троих умерших пациентов повесили, еле удалось отбиться. Да и то еще проверка продолжается. Теперь опять то же самое пытаются провернуть. Но со мной этот номер не пройдет. В его теле уже я, взрослый человек, который эту всю кухню знает и видит насквозь.
— Если больше вопросов нет, я могу идти работать? — сказал я.
— Да, конечно, — недовольно сказала Александра Ивановна и добавила: — Вы завтра по графику в Чукше, но мы поменяли вам расписание. Вы завтра в Морках, а вот послезавтра снова поедете в Чукшу.
Я развернулся и, едва сдерживаясь от злости, спросил:
— Александра Ивановна, а почему меня об этом предупреждают в конце рабочего дня? — Посмотрел на часы и хмыкнул: — Хотя нет. Рабочий день уже закончился две минуты назад. Вообще, вы как изменения в графике делаете? Если бы не пришлось везти больного ребенка к вам на скорой, я бы и не узнал об этом. Поехал бы завтра в Чукшу, а то и остался бы там с ночевкой, чтобы туда-сюда не мотаться. А мне бы потом сообщили, что я прогулял день в Морках? Это как же так получается, Александра Ивановна?
— Да вот Лида опять накуролесила, — ответила она, отводя взгляд. Но по губам скользнула еле уловимая улыбочка.
— Я поговорю с Лидой, — мрачно пообещал я. — В конце концов, есть же мобильный телефон. У нас на дворе не каменный век, и сообщить вполне можно было. Если моего номера у вас еще нет, есть же номер Венеры.
Ачиков прищурился и посмотрел на меня подозрительно.
— Венеры?
— Венеры Эдуардовны, — уточнил я.
— Можете быть свободны, — не стала утруждать себя ответом Александра Ивановна.
Я кивнул и вышел из кабинета.
Настроение было хреновым — мне здесь что-то все больше и больше не нравилось, но мудрость подсказывала, что подобное отношение будет в любом коллективе, так что нужно адаптироваться. Желательно без потерь для себя и своей совести.
С этими мыслями я прошел по опустевшим коридорам больницы. Рабочий день закончился, пациентов уже не было, да и медперсонал рассосался. Все торопились домой, к семьям. Все, кроме меня.
Но я все же надеялся, что Лида на месте. Иначе придется с утра разборки устраивать, чего бы не хотелось.
Я примерно помнил, где поворот к Лидиному закутку. Один раз немного не туда свернул, но потом сориентировался.
К моему счастью, Лида оказалась на месте. Сидела за столом и что-то писала в толстом гроссбухе, низко над ним склонившись.
— Вы же так зрение себе испортите, — сказал я.
Лида вздрогнула.
— Ой, напугали! — Она виновато пояснила: — Не думала, что кто-то придет. Обычно в такое время никого уже нет. Если нет экстренных ситуаций, конечно же.
— Ну вот в Чукше случилась экстренная ситуация, — сказал я. — С мальчиком.
— Я слышала, — вздохнула Лида. — Райку я знаю. Хорошая женщина. Была. Мы вместе в школу ходили. Только она в первом классе училась, а я уже в выпускном, в девятом. После девятого в медучилище ушла…
Она задумчиво покачала головой и продолжила:
— Теперь у нее ребенка отберут, и она совсем пропадет. Жалко.
— А малыша не жалко? — тихо спросил я. — Когда Тамара принесла его, там время на секунды шло.
— Я понимаю, — сказала Лида и кивнула. — И Борьку жалко, в детдом теперь пойдет, и Райку тоже — сядет. За такое срок положен.
Я кивнул, но промолчал, потому что здесь комментарии излишни.
Лида тоже помолчала, после чего выжидательно посмотрела на меня. Ну да, не просто так же я подошел.
— В общем, Лида, я к вам с таким вопросом, — начал я непростой разговор издалека. — Мне очень неприятно вам это говорить, и я бы и не сказал. Тем более что вы мне так много помогли: и документы оформили, и экскурсию по больнице сделали, и объяснили все…
— Да говорите уже! — испуганно воскликнула Лида, нервно теребя карандаш.
— Я про график, — сказал я. — Точнее, про изменения в моем графике.
— А что не так? — не поняла Лида и торопливо пошевелила мышкой.
Вспыхнул экран компьютера, выйдя из спящего режима. Она покликала мышкой и, когда на экране появилась огромная табличная простыня, прищурилась и сказала:
— Давайте смотреть вместе.
— Давайте, — согласился я и тоже уставился на график.
Лида нашла мою фамилию.
— Вот смотрите. У вас сегодня амбулатория в Чукше. Завтра — райбольница в Морках. Послезавтра — опять Чукша.
— Погодите! — сказал я. — Но вы помните, что в мой первый день, когда я только пришел, вы сами мне дали график, где было два дня подряд Чукша, а остальные дни — Морки. Было такое?
— Ну да, — сказала Лида и кивнула. — Я распечатала вам и дала. Сейчас и этот, новый, распечатаю. А что вам не подходит?
— Лида, — устало ответил я, видя такое ее непонимание. — Мне все подходит. Вопрос в другом. Почему об изменениях в графике я узнаю случайно? Если бы не пришлось везти Борьку на скорой, мне бы и не сообщили. И завтра я поехал бы в Чукшу.
Ответить мне Лида не успела, потому что в коридоре послышался топот — кто-то торопливо бежал. Наконец в Лидин кабинет ворвалась всклокоченная медсестра.
— Что случилось? — ахнула Лида.
— Вы Епиходов? — воскликнула медсестра. — Срочно в операционную! У нас ЧП!
Медлить я не стал — сорвался с места и побежал за медсестрой.
— Что случилось? — спросил на бегу.
— Мужика привезли, — задыхаясь, бросила она через плечо. — Корова ударила. В голову. В висок, кажись. Он сначала нормальный был, а сейчас…
Она не договорила, но я и так понял. Классический «светлый промежуток». После удара в голову человек встает, разговаривает, может даже шутить, а через два-три часа начинает «плыть», потому что под черепом медленно растет гематома, которая сдавливает мозг.
Мы влетели в приемный покой, и я увидел хаос.
На каталке лежал грузный мужик лет пятидесяти пяти в заляпанной телогрейке. Рядом металась женщина в платке, причитая что-то бессвязное. Две медсестры пытались поставить капельницу, но руки у них дрожали. Ачиков стоял у стены с лицом цвета простыни, заламывал руки и смотрел на пациента так, словно тот был инопланетянином.
А посреди всего этого бедлама возвышалась Александра Ивановна, крича в телефон:
— Алло! Санавиация? Нам нужен вертолет! У нас черепно-мозговая! Срочно!
Я протолкнулся к каталке и склонился над мужиком, на ходу активируя диагностический модуль…
Черта с два! Похоже, ресурсы организма настолько истощились, что Система взяла тайм-аут. Так, ладно, обойдемся. Доктор я или кто?
Первым делом проверил зрачки. Левый был нормальный, а вот правый расширен миллиметров до семи и на свет почти не реагировал. Анизокория. Плохой знак.
— Как давно он такой? — спросил я у женщины, вроде бы супруги пострадавшего.
— Да он… он нормальный был! — заголосила она. — Зорька его лягнула, он упал, потом встал. Говорит, голова гудит, пойду полежу. А через два часа гляжу — а он уже не встает. И мычит только. Я соседа позвала, мы его в машину и сюда…
Два часа. Может, два с половиной. Как по учебнику, блин.
Я проверил реакции. Мужик на голос не отвечал, на боль реагировал слабо, целенаправленных движений не было. По шкале комы Глазго баллов шесть–семь, не больше. И состояние ухудшалось на глазах.
— Сергей Николаевич! — рявкнула Александра Ивановна, оторвавшись от телефона. — Вы что тут делаете? Отойдите от пациента!
— Осматриваю, — спокойно ответил я, продолжая пальпировать череп.
Вот оно. Справа, в височной области, под волосами ощущался отек мягких тканей и, кажется, крепитация. Перелом височной кости. Эх, жаль, модуль топографической визуализации мне до завтра недоступен.
— Отойдите от пациента! — уже громче повторила главврач.
— У него эпидуральная гематома, — спокойно сказал я. — Нужна срочная операция.
— Какая операция? — взвизгнула Александра Ивановна. — Вы в своем уме? Мы его в Йошкар-Олу повезем! Сейчас вертолет пришлют!
— Вертолет будет через сколько? Час? Полтора?
— Час, сказали…
— Через час он умрет. Или превратится в овощ. Гематома нарастает. Видите анизокорию? Это начало вклинения. Через двадцать-тридцать минут будет поздно.
Женщина за спиной взвыла.
Александра Ивановна замерла с открытым ртом.
— Но… но у нас нет нейрохирурга! — выдавила она наконец.
— Есть. Я.
— Вы? Епиходов! Вы же… вы же обычный хирург, которого уволили из рядовой больницы! Что вы умеете?
После этих слов я осознал, что интернет есть не только в Казани. Очевидно, что местные уже все обо мне выяснили. Жаль. А то можно было бы сказать, что я нейрохирург, который практиковал в московской клинике академика Ройтберга, там подтвердят, и это была бы чистая правда. Ну, почти. Действительно же был московский нейрохирург Сергей Николаевич Епиходов, ну а то, что теперь его сознание сидит в теле казанского однофамильца — так это детали, в которые Александре Ивановне вникать не обязательно.
Тем временем сама Александра Ивановна посмотрела на меня как на сумасшедшего, потом повернулась к Ачикову и взмолилась:
— Сергей Кузьмич! Вы же хирург! Скажите что-нибудь!
Ачиков сглотнул. Лицо у него было зеленое.
— Я… я такое не оперирую, — выдавил он. — Я же терапевт. То есть… курсы прошел, но… это же череп…
— Каждая минута на счету, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. — Александра Ивановна, я понимаю, что вы мне не доверяете. Но у вас два варианта. Первый: я оперирую, и у него есть шанс. Хоть какой-то. Второй: вы ждете вертолет и через сорок минут констатируете смерть. Выбирайте.
Женщина в платке вдруг бросилась к Александре Ивановне, упала на колени и схватила ее за руки.
— Христом богом молю! Родненькие! Пусть оперирует! Это же Васька мой! Сорок лет вместе! У нас внуки! Пусть оперирует!
Она попыталась поцеловать ее в руку, но Александра Ивановна отдернула и подалась назад. Женщина уже выла на одной ноте, стоя на коленях и захлебываясь в рыданиях:
— Прошу вас! Умоляю! Не дайте помереть! Спасите моего Васеньку!
Александра Ивановна посмотрела на нее диким взглядом, потом на меня, потом на Ачикова, который только беспомощно развел руками.
— Под вашу ответственность, — хрипло процедила она наконец, губы ее дрожали. — Если что, это вы его убили. Я вас предупредила.
Женщина на полу взвыла и принялась многословно благодарить, захлебываясь в рыданиях, но ее уже никто не слушал.
— Договорились. — Я повернулся к медсестрам. — Так. Слушайте внимательно. Готовим операционную. Общий наркоз. Кто у вас анестезиолог?
— Николай Борисович, — пискнула одна из медсестер. — Но он домой ушел…
— Звоните, пусть едет. Срочно. Пока его нет, готовьте все. Мне нужен набор для трепанации. Коловорот есть?
— Есть… кажется…
Медсестра растерянно оглянулась.
— Кажется или есть?
— Есть! — вмешалась вторая, постарше. — Я знаю, где лежит. Сейчас достану.
— Отлично. Еще нужны костные кусачки, распатор, ложка Фолькмана, кровоостанавливающие зажимы — все, какие найдете. Гемостатическая губка. Костный воск. Дренаж. И свет. Мне нужен хороший свет.
Медсестры переглянулись и бросились выполнять.
— Пациента на стол, — продолжал командовать я. — Бритва для головы. Венозный доступ, если еще не сделали. Катетер мочевой. Антибиотик профилактически, цефтриаксон, два грамма внутривенно.
Ачиков вдруг ожил.
— Я могу помочь, — сказал он неожиданно. — В смысле… ассистировать. Если надо.
Я посмотрел на него. Он все еще был бледный, но в глазах появилось что-то похожее на решимость. Или хотя бы на желание быть полезным.
— Можете. Мойтесь. Будете держать крючки и отсасывать кровь.
— А я? — пропищала женщина, которая так и продолжала стоять на коленях.
— А вы молитесь, — ответил я. — Молитвы знаете? В Бога верите?
— Николаю Угоднику знаю! — аж подскочила женщина. — Верую!
— Вот ему и молитесь, — сказал я и пошел в операционную.
А следующие пятнадцать минут слились в один сплошной поток лихорадочной подготовки.
Пациента перевезли в операционную, переложили на стол и раздели. Медсестра обрила ему правую половину головы и обработала антисептиком. Кожа в височной области уже начала отекать и синеть — гематома продолжала расти на глазах.
Николай Борисович, анестезиолог, примчался буквально через десять минут — видимо, ему доступно объяснили серьезность ситуации. Это оказался худощавый мужчина лет шестидесяти с седой бородкой и на удивление спокойными глазами.
— Премедикация, интубация, ИВЛ, — бросил он, осматривая пациента. — Давление?
— Сто восемьдесят на сто десять, — четко отозвалась медсестра.
— Гипертензия. Ожидаемо при отеке мозга. Ладно, справимся.
Пока он работал, я мылся. Щетка, мыло, пять минут по всем правилам. Потом перчатки, халат, маска.
Ачиков уже стоял у стола, тоже в стерильном. Руки у него подрагивали, но держался он молодцом.
— Готов, — сказал Николай Борисович. — Пациент в наркозе, интубирован, давление стабилизировали. Можете начинать.
Я подошел к столу и оценил обстановку. Передо мной лежал обритый наполовину мужик с синюшным отеком на правом виске. Лампа светила ярко, но не так, как в хороших операционных. Впрочем, выбирать не приходилось. Инструменты разложены на столике. Не идеально, но достаточно. Коловорот нашелся — старый, советский еще, но рабочий, — рядом лежали костные кусачки, распатор, зажимы.
Все на месте.
Взяв скальпель, я объявил:
— Начинаю.

Глава 14

И провел дугообразный разрез в височной области, рассекая кожу, подкожную клетчатку, височную мышцу. Кровило прилично — пациент оказался гипертоником с хрупкими сосудами.
— Тампон. Ачиков, прижмите здесь.
Он прижал и, хотя руки его подрагивали, держал крепко.
Я отсепарировал мягкие ткани, обнажая кость. Вот он, перелом — трещина шла через чешую височной кости, и под ней уже проступал темный цвет гематомы.
В более продвинутой больнице я бы сейчас смотрел на КТ-снимок, точно зная размер и локализацию гематомы, но здесь и сейчас приходилось работать вслепую, ориентируясь только на клинику и собственный опыт. Впрочем, опыт подсказывал, что гематома эпидуральная, скорее всего, из средней менингеальной артерии, расположена именно здесь, и она большая.
— Коловорот.
Сестра подала инструмент. Старый добрый советский коловорот с фрезой. Не высокооборотная дрель с алмазным бором, но лучше, чем ничего. Ну здравствуй, старый знакомец!
Я установил фрезу на кость чуть выше трещины и начал вращать.
Кость под фрезой хрустела. Костная пыль смешивалась с кровью. Ачиков смотрел на это с ужасом, но продолжал мужественно держать крючки.
— Сейчас будет отверстие, — пояснил я, не отрываясь от работы. — Потом расширим кусачками.
Фреза провалилась — значит, прошел всю толщину. Я вытащил коловорот, и в отверстии показалась темная, почти черная кровь.
— Вот она, родимая, — пробормотал я.
— Кто? — испуганно спросил Ачиков.
Теперь кусачки, чтобы аккуратно, по миллиметру, расширить отверстие до нужного размера. Кость черепа хрустела и крошилась, но поддавалась. Смотрелось это со стороны, наверное, как в каком-нибудь фильме ужасов про пилу, но, как бы страшно ни выглядело, именно это и спасало жизнь.
— Отсос.
Ачиков включил отсос и сунул наконечник в рану. Кровь с чавканьем пошла в резервуар.
Когда отверстие стало достаточно большим — примерно четыре на пять сантиметров — я увидел то, что ожидал. Огромный темный сгусток, сдавивший твердую мозговую оболочку — ту самую эпидуральную гематому. Миллилитров сто пятьдесят, не меньше.
— Ложку Фолькмана.
В ладонь легла тяжелая металлическая «ложка» с острым краем — инструмент не для резки, а для того, чтобы вычищать, аккуратно выбирая лишнее, миллиметр за миллиметром.
Я подцепил край сгустка и потянул. Темная, вязкая масса поддалась, будто неохотно отпуская мозг из тисков. Удивительно, но инструмент лежал в руке привычно, словно я делал это вчера. Осторожно, слой за слоем, я начал эвакуировать сгустки.
Черно-бурая, цвета сырой печенки, масса выходила густыми комками. Ачиков отсасывал жидкую кровь. Постепенно открывалась синеватая твердая мозговая оболочка, и я видел, как она начинает пульсировать — мозг, освобожденный от давления, возвращался к жизни.
— Хорошо идет, — сказал Николай Борисович от аппарата. — Давление падает. Сто сорок на девяносто. Хороший знак.
— Еще бы. Мозг расправляется.
Но расслабляться было рано. Где-то здесь все еще прятался источник кровотечения — скорее всего, средняя менингеальная артерия или ее ветвь. Если не найду и не остановлю, гематома соберется снова.
Я промыл полость физраствором. Вода окрасилась розовым, но не алым — значит, активного артериального кровотечения сейчас не было. Возможно, артерия тромбировалась сама. Такое бывает, но нужно проверить.
— Осмотрю края, — сказал я и внимательно прошелся по всей полости.
Вот оно — в передненижнем углу, у основания средней черепной ямки, виднелся разорванный сосуд. Небольшой, но достаточный, чтобы устроить все это безобразие.
— Коагулятор.
— Только монополярный есть, — виновато сказала сестра.
— Давайте монополярный.
Тонкий электрод коснулся стенки раны, коагулятор зашипел, пропуская ток, и край сосуда мгновенно побелел, сжался, словно испугался боли. Завоняло паленым — запах был резкий и мясной, такой ни с чем не спутать.
Ачиков скривился, но продолжал держать отсос, а я проверил еще раз. Сухо. Кровотечения нет.
— Гемостатическую губку.
Я уложил мягкий пористый кусок прямо на проблемное место — не чтобы закрыть, а чтобы дать крови остановиться самой, зацепившись за волокна.
— Теперь костный воск.
Края костного дефекта продолжали сочиться — не из одного сосуда, а сразу со всей поверхности. Кровь шла из диплоических вен, спрятанных в губчатом слое кости, мелко и упрямо, словно сама кость не хотела останавливаться.
Я вдавил воск в поры кости. Кровить перестало.
— Дренаж.
Тонкая силиконовая трубка легла в полость и вышла через контрапертуру.
— Теперь закрываемся.
Мягкие ткани, кожа. Шов за швом. Пальцы работали на автомате, а голова уже начинала гудеть от усталости, спина болюче затекла во весь позвоночник.
Наконец последний шов. Повязка.
— Все, — сказал я, выпрямляясь.
Посмотрел на часы. Операция заняла час двадцать два. Для полноценной краниотомии в районной больнице с минимумом оборудования — отличный результат.
Ноги подкосились, и я ухватился за край стола.
— Сергей Николаевич! — встревожился Ачиков. — Вам плохо?
— Нормально, нормально. Просто устал сильно. Давно так не оперировал…
Это была полуправда. Устал я не от операции, а от всего сразу: от модуля визуализации, который выжрал все ресурсы несколько часов назад на Борьке, от стресса, от того, что не ел с утра, от эмоциональных качелей этого бесконечного дня.
Тем временем Николай Борисович уже командовал переводом пациента в реанимацию. Медсестры суетились вокруг каталки. Ачиков стоял рядом и смотрел на меня странным взглядом.
— Это было… — начал он и замолчал, не найдя слов.
— Стандартная эвакуация эпидуральной гематомы. Ничего выдающегося.
— Стандартная? — Он округлил глаза. — Вы только что спасли человеку жизнь! Без КТ! Вслепую! Я бы так никогда…
Я пожал плечами.
— Научитесь. Если захотите.
А в коридоре меня ждала толпа. Уже все знали.
Жена пациента — та самая женщина в платке — бросилась навстречу и попыталась упасть на колени.
— Спаситель! Батюшка родимый! Васеньку моего спас!
Я еле успел ее подхватить.
— Не надо. Рано радоваться. Операция прошла успешно, но первые сутки критические. Нужно наблюдение.
— Но он жив? Жив?
— Жив. И если не будет осложнений, выкарабкается.
Она разрыдалась и повисла на мне. Я неловко похлопал ее по спине.
Рядом стояли несколько человек, которых я не знал. Видимо, родственники или соседи — набежали, услышав новость. Сарафанное радио в этих краях работало быстрее интернета.
— Это тот самый доктор? — услышал я чей-то шепот. — Который из Казани?
— Он самый.
— Надо же. А с виду молодой совсем.
— Какая разница, какой с виду? Главное — руки золотые.
Я деликатно отстранил жену пациента и передал ее кому-то из родственников.
— Извините, мне нужно оформить документы, — сказал я.
На самом деле мне нужно было сесть и не падать, но показывать слабость при всех не хотелось.
Лида нашла меня в коридоре у своего кабинета. Я сидел на стуле и тупо смотрел в стену.
— Сергей Николаевич, — тихо сказала она. — Вот, держите.
Она протянула мне кружку чая и бутерброд с сыром.
Я посмотрел на нее, потом на бутерброд, и вдруг понял, что голоден как волк. Не считая булок с корицей у Венеры, с самого утра ничего не ел. А ведь уже девять часов вечера почти. Неудивительно, что меня шатает.
— Спасибо, — с благодарностью сказал я.
Чай был сладкий, а бутерброд с обычным плавленым сырком, но сейчас это казалось вкуснее любого ресторанного блюда. В тысячу раз вкуснее.
— Сергей Николаевич, а ведь вы настоящий хирург, — сказала Лида, глядя на меня с каким-то новым выражением. — Не как… — Она осеклась.
— Не как кто? — спросил я, жуя.
— Неважно. — Она покачала головой. — Просто… спасибо вам. За Борьку. За этого мужика Василия. За все.
Я кивнул, продолжая есть, и тут в коридоре послышались шаги. Главврач.
Александра Ивановна остановилась рядом и некоторое время смотрела на меня молча.
— Пациент стабилен, — сказала она наконец безэмоциональным голосом. — Николай Борисович говорит, прогноз благоприятный.
— Хорошо.
— Вы понимаете, что действовали без разрешения?
— Я понимаю, что спас человеку жизнь.
Она помолчала, пожевала губами, прежде чем сказать:
— Документы оформите как следует. Подробный протокол операции. Обоснование экстренности. И учтите: если возникнут осложнения, отвечать будете вы.
— Разумеется.
Она постояла еще секунду, словно хотела что-то добавить, потом развернулась и ушла.
Лида проводила ее взглядом.
— Она не поблагодарит, — тихо сказала она. — Никогда. Но знает, что вы сделали. И все знают.
Я допил чай и поднялся.
— Мне нужно домой. Документы оформлю завтра. Сейчас я просто упаду, если не лягу.
— Конечно. — Лида кивнула. — Вам вызвать такси?
— Не надо. Дойду пешком. Потихоньку. Тут недалеко.
На улице было темно и холодно, уже по-настоящему зимний воздух обжег легкие, но это было даже приятно после духоты операционной, запаха крови, боли и антисептика. Просто дышать свежим воздухом казалось невиданной роскошью.
Я медленно брел по улице, подсвечивая себе телефоном. Фонари здесь горели через один, а тротуаров не было вовсе — только утоптанная тропинка вдоль дороги.
День выдался длинный. Утром Чукша, тетя Мотя, невероятно красивая Венера и прием пациентов, потом Борька с эмпиемой плевры, активация нового модуля, который выжрал все силы, потом возвращение в Морки, разборки с начальством, попытка подставы с консилиумом и под конец эпидуральная гематома. Нормальный такой денек.

Стоило так подумать, как завибрировал телефон, а когда я достал его и посмотрел на экран, увидел сообщение от Венеры:
«Сергей, мне рассказали про операцию. Вы настоящий герой — за день спасли две жизни!»

Усмехнувшись, я пошел дальше. Отвечать не было сил.
До дома я добрался на автопилоте. Поднялся на крыльцо, открыл дверь. В сенях было темно и пахло дровами.
Валера встретил меня у двери и требовательно мяукнул.
— Сейчас, братец, — пробормотал я. — Сейчас покормлю. И тебя, и Пивасика, если он еще тут.
От попугая можно было всего ожидать. В том числе, что он совершит побег.
Я насыпал корма Валере, поставил воду. Он довольно заурчал и принялся есть, и тут из клетки раздался вопль:
— Валера — суслик! — А следом нескладные ругательства: — Псы! Ты здесь не прокурор!
Я сел на кровать и начал стягивать ботинки, но руки не слушались. Пальцы, которые два часа назад уверенно держали скальпель и накладывали швы, теперь дрожали и путались в шнурках.
Кое-как разувшись, я упал на подушку прямо в одежде — потолок плыл перед глазами, в голове гудело, а все тело было чугунным. Система тренькнула каким-то уведомлением, но сил смотреть не было. Завтра. Все завтра.
Последним, что я почувствовал, был Валера, запрыгнувший на кровать и свернувшийся калачиком у меня под боком.
* * *
Не успел я нормально проснуться, как истошно зазвонил телефон. На секунду показалось, что я чуть не оглох.
Да что ж это такое?
— Суслик! Семки гони! — заверещал Пивасик, а Валера запрыгнул ко мне на диван и принялся тереться, громко мяукая, что означало «Жрать давай, ленивая жопа!».
О-о-о-о! Как вы мне все дороги!
Но на вызов ответить пришлось, тем более что звонила Танюха. А уж она по пустякам тревожить не станет, особенно так рано.
— Алло! — хрипло проворчал я, спихивая возмущенного Валеру на пол.
— Ты давно уже должен бегать! — обличительно заявила Танюха. — Ты время видел? Я, между прочим, из парка звоню! Потому что по-честному бегаю. А вот ты спал! Я это по голосу слышу! Да! Ты спал, Епиходов! Признайся!
— Спал, — признался я и заново спихнул ногой Валеру на пол. — И еще мог бы поспать, хотя бы часика полтора. Ночью операция была. Тяжелая.
— Ой, извини, — охнула Татьяна. — Я потом перезвоню. Досыпай.
— Да все уже, — вздохнул я, сдерживая зевок. — Тем более и зоопарк проснулся. Так что сон в эти сутки отменяется.
— Да слышу я, как твой общипанный Пивасик орет, — хихикнула Танюха. — Прилетел все-таки? А я ж тогда говорила, что жрать захочет и вернется…
— Что случилось? — прервал я болтовню.
— Ах да. Я вот почему звоню, — начала Танюха таким тоном, что я сразу понял: все мои подозрения оправдались и случилось что-то из ряда вон выходящее. Как минимум гидроэлектростанция взорвалась. Или цунами было.
— Почему? — не удержался я.
— Епиходов, я типа хочу задать тебе один-единственный вопрос!
— Задавай, — простонал я, поднялся, со скрипом потянулся и побрел на кухню давать жратву орущему дурниной Валере.
Я как раз засыпал ему корма, когда Танюха выдала:
— Епиходов, ты чем типа думаешь, когда бабам даешь свой адрес и разрешение позаимствовать свои вещи?
От неожиданности я вздрогнул и сыпанул гораздо большую порцию, чем рассчитывал. Впрочем, Валера принял это благосклонно и даже мурлыкнул. Слегка, правда.
— Ты сейчас о чем? — попытался понять незатейливую логику соседки я.
— Я про Марину эту твою!
Сначала я даже не понял, про какую Марину речь. А потом до меня дошло: это же про Носик она.
— А что не так с Мариной? Она приходила? Вы поссорились? Подрались?
— Позвонила мне и сказала, что типа ты разрешил ей взять у тебя кастрюлю и постельное белье. И чтобы я открыла ей твою квартиру!
— И что? — не понял я. — Да, разрешил. У тебя же есть ключ. А я в Морках сижу. И что, тебе трудно спуститься на лифте и открыть ей дверь? В чем ужас ситуации?
— Ты совсем дурак, Епиходов, да? — печально спросила Танюха, а я не выдержал и осерчал:
— Татьяна! Говори нормально! Что не так? Она тебе угрожала? Шантажировала? Чего ты с утра всполошилась?
— Все не так! — рыкнула на меня Танюха. — Лучше бы она угрожала и шантажировала!
— Да говори ты уже! — рявкнул я.
— И скажу! — вызверилась Танюха. — Врет все твоя эта Мариночка!
— Почему врет? Она из дома ушла — с матерью рассорилась. Сняла квартиру на последние деньги. А вещей у нее нету. Она, как уходила, только личную одежду прихватила, и все. Вот и попросила одолжить до зарплаты. Она сразу вернет.
— Не верю! — словно Станиславский, заявила Танюха.
И хотя вряд ли она даже подозревала о существовании незабвенного Константина Сергеевича, тон был точно такой же.
— Во что не веришь?
— Епиходов! Она же типа работает в больнице! На крайний случай можно типа там взять. У вас одноразовые простыни есть. Или типа у подруг…
— Нет у нее подруг, — сказал я в трубку, правда, неуверенно.
— Семки гони! — потребовал Пивасик и для дополнительной аргументации свирепо щелкнул клювом.
Я знал, что сейчас последует воодушевленное исполнение песни «Матушка-земля» в интерпретации Пивасика, поэтому торопливо переключил телефон на громкую связь, схватил коробку с кормом для попугайчиков и принялся засыпать ему в кормушку.
Но Пивасик не оправдал моих ожиданий и сменил репертуар, протяжно пропев:
— Еду-у-у в Ма-га-да-а-ан!
— Да ладно! Совсем типа нету? — хмыкнула Танюха и вздохнула: — Что ж ты, Епиходов! Медицинскую академию закончил. В аспирантуру вон поступаешь. А сам как дитя малое! Ты типа не понимаешь разве, что она вокруг тебя не просто так хороводы водит? И возьмет у тебя пододеяльник и кастрюлю, а потом, когда вернешься, типа отдавать придет. Сначала кастрюлю. На следующий день — пододеяльник… потом — трусы…
— Какие трусы? — возмутился я. — Никакие трусы я ей не обещал!
— Это я утрирую! — фыркнула Танюха и добавила уже более спокойным тоном: — Но ты меня понял. Это старая бабская типа беспроигрышная стратегия. Мужики стопудово ведутся. Короче, ты ее типа спасаешь, спасаешь, а потом тебе уже жалко ее отпускать. Чем больше спасаешь — тем больше потом жалко.
— Тебя я тоже спасаю, — буркнул я неприветливо.
— Но она же этого не знает, — вздохнула Татьяна и добавила: — В общем, она мне позвонила, и я сказала ей типа прийти. Она заявилась вчера вечером. И я ей дала и кастрюли, аж две, и постельное, и чашку, и утюг!
— Утюг плохо работает, — сказал я. — Зря дала.
— Я это все свое дала! — заявила Татьяна. — И типа без возвращения.
— Ты с ума сошла? — обалдел я. — Сколько там за это по цене? Говори, я переведу.
— Остановись, Епиходов, — фыркнула Танюха. — Это все мне клиентки отдают. Бесплатно. Так что у меня такого барахла полно. Я ей еще два махровых полотенца дала и тазик. Мои клиентки типа богатые и постоянно все обновляют в доме. То интерьер должен быть типа бежевый, и синие полотенца срочно отдают мне, то, наоборот, все типа белое, и уже отдают бежевые. А одна так вообще раз в три года делает полный ремонт и меняет все, включая ножи.
— И что? — От всей этой информации у меня аж голова пошла кругом.
— А то, Епиходов! — опять фыркнула Танюха. — Я нагрузила ее как верблюда. Кучу хороших вещей отдала. Навсегда. Бесплатно. И вещи все такого качества, что твоя Мариночка даже в самых смелых мечтах не видела такое. И ты знаешь, чем все закончилось?
— Чем?
— Она была очень недовольна! Прям очень! Расстроилась твоя девочка. Во как!
— Окак! — повторил Пивасик и согласно пощелкал клювом.
Я покачал головой — во дела!
А Танюха продолжила меня воспитывать:
— А знаешь, почему расстроилась? Потому что такой повод просрала! Понимаешь, Епиходов?
Я, кажется, начинал понимать.
— Поэтому будь осторожен. Тем более ты там, в Морках этих. Без надзора. Опутают тебя и женят, а ты и не поймешь. А потом будешь сидеть в деревне и жалеть, что не поступил в аспирантуру эту свою. В общем, прекращай тупить, Епиходов! Все, я уже до подъезда добежала. Держись там и не верь бабам! — заключила Танюха и отключилась.

===

...

Глава 15

Я слушал длинные гудки и размышлял. В общем-то Танюха абсолютно права. Я могу считать себя умным опытным мужиком, который прожил длинную, полную событий жизнь, но в прошлой жизни меня вон как Ирина окрутила. Так что, получается, выводы я так и не сделал и в этой жизни продолжается все то же самое. Карма, что ли, у меня такая?
Тяжело вздохнув и приняв твердое решение держаться от всех баб как можно дальше, я пошел умываться. Во всяком случае, хотя бы до того момента, пока не поступлю в аспирантуру.
Дав себе такое слово, я с облегчением вздохнул. А потом подумал про Венеру и опять вздохнул. Да и с Дианой нехорошо расстались…
Когда я закончил всю утреннюю рутину и вышел во двор обливаться холодной водой, за мной юркнул Валера. Он уже вполне освоился и гонял туда-сюда, не рискуя заблудиться и перепутать дома, как было в первый раз.
Погода стояла безветренная, хотя уже капитально посвежело. И я еще подумал, что надо бы прикупить хоть фуфайку какую-то. Видел, местные дядьки в таких поголовно тут ходят. Думаю, стоит такая недорого. И изгваздать совсем не жалко.
Во дворе первым делом я схватил полное ведро ледяной воды и ухнул на себя.
Сбоку заверещал Валера, который в этот момент подлез мне под ноги и тоже получил свою порцию ледяной ванны.
— Сам виноват, — совершенно бессердечно сказал я и принялся вытираться.
Валера обиженно мяукнул и поскакал обратно в дом. Памятуя о том, что сейчас он мокрым полезет сразу ко мне на диван, я хотел было уж бежать следом, чтобы не допустить вандализма, но сбоку из-за забора послышался голос:
— Сергей Николаевич! Добренькое утречко! — На меня приветливо и лучезарно смотрела Людмила Степановна, соседка.
— Доброе! — вежливо улыбнувшись, поприветствовал ее я.
— Смотрю, а вы водные процедуры принимаете с утра. — Ее улыбка стала еще шире и еще лучезарнее. — А Анатолий знает, что вы тут воду во дворе ведрами хлюпаете? Скоро уже болото на весь двор будет.
Моя улыбка подувяла, но посылать соседку было бы некультурно, и я пожал плечами:
— Анатолий не говорил, что запрещено во дворе обливаться. Да вы не беспокойтесь, Людмила Степановна. Я, скорее всего, только на месяц здесь. Так что болото появиться не успеет. А вот после меня у вас будут уже новые, хорошие соседи. Будут держать свиней, коров — все как и полагается в приличном сельском хозяйстве.
С этими словами я развернулся и пошел к себе в дом, оставив соседку с вытянувшимся лицом.
А пусть не выдумает ерунды! Ей молиться на меня надо — весь день на работе, живу тихо, не пьянствую, музыку громко не включаю, свиней не держу. Красота же? А она и тут пытается придираться. Болото ей не нравится!
Хотя, с другой стороны, нужно озаботиться мало-мальски приличным дренажом. А то действительно разведу грязищу, потом самому же придется Валеру каждый день отмывать.
Я вспомнил про промокшего котенка и рванул в комнату.
Валера сидел на кухне, старательно изображал дрожащего, практически умирающего котика и укоризненно смотрел на меня полными страдания глазами. Когда я ворвался на кухню, он стал дрожать еще больше и усерднее.
— Ну, извини, братец, — сказал я и принялся вытирать бедолагу.
Валера с достоинством выдержал эту экзекуцию, затем, продолжая трястись (хотя было даже жарко), подошел к своей миске и требовательно бахнул по ней лапой. Мол, ты должен компенсировать моральные страдания, раз так.
Я компенсировал, и Валера меня простил.
А не успел подумать, что приготовить на завтрак, когда со двора донесся крик. Такой пронзительный, что Валера подскочил как ошпаренный, перевернул миску и сиганул под кровать.
— Сергей Николаич! Сергей Николаич! Помогите! — донесся до меня истошный вопль.
Голос Людмилы Степановны, но совсем не тот ласково-едкий, каким она только что выговаривала мне за «болото во дворе».
Я схватил первое, что попалось под руку — старую фуфайку Анатолия, — и выскочил во двор, даже не застегнувшись. Перемахнул через низкий штакетник, отделявший наши участки, и влетел во двор соседнего дома.
Людмила Степановна стояла на крыльце, прижав руки к груди, и смотрела куда-то внутрь распахнутой двери с таким выражением, будто там притаился медведь-шатун.
— Что случилось?
— Игорешка! Игорешка мой! Я отлучилась на минуточку с тобой поболтать, а он… Он не отвечает! Лежит и не отвечает!
Я оттеснил ее плечом и шагнул в сени. Внутри пахло кислой капустой и въевшимся в стены сигаретным дымом. А еще чем-то знакомым и характерным — перегаром, причем не свежим, а таким выдохшимся, какой бывает наутро после крепкого возлияния.
Миновав темный коридор, я оказался в просторной комнате с продавленным диваном, допотопным телевизором и горой немытой посуды в раковине. На журнальном столике на боку валялась пустая бутылка из-под водки и тосковал граненый стакан с мутными остатками.
На полу между диваном и столиком лежал Игорек — грузный, одутловатый, небритый, в растянутой майке и трениках. Глаза его были полуоткрыты, но взгляд совершенно бессмысленный, направленный куда-то в потолок. Лицо покрывала испарина, а рука мелко подрагивала.
Людмила Степановна, появившаяся за моим плечом, всхлипнула:
— Я думала, он просто спит! А потом стала будить — а он не просыпается!
Я присел рядом и схватил Игоря за запястье. Пульс частил — не меньше ста ударов в минуту слабого наполнения. Кожа была липкая и холодная, даже держать неприятно, как лягушку потрогал.
Система, похоже, пришла в себя после ночного отдыха и активировалась:

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,6 °C, ЧСС 112, АД 90/55, ЧДД 26.

Обнаружены аномалии:

— Гипогликемия тяжелой степени (уровень глюкозы ~2,0 ммоль/л).

— Нейрогликопения (начальная стадия).

— Жировая дистрофия печени (выраженная).

— Хронический гастрит.

— Ожирение II степени.

— Алкогольная интоксикация (остаточная).

Рекомендации: полный отказ от алкоголя, плавное снижение массы тела, дробное питание каждые 3 часа, коррекция объема потребляемой жидкости, исключение обезвоживания и алкогольного влияния.

Вот оно что. Алкогольная гипогликемия не самая частая штука, но и не редкость, особенно в деревнях. Механизм простой: печень, занятая переработкой алкоголя, перестает выбрасывать глюкозу в кровь. Если при этом человек ничего не ел — сахар падает. Добавим сюда жировой гепатоз, который и без того нарушает работу печени, и получим картину маслом: мужик выпил вечером, не закусывая толком, потом проспался, а наутро организм остался без топлива.
— Людмила Степановна, — сказал я не оборачиваясь. — Он вчера пил?
Мне никто не ответил, и я обернулся. Соседка стояла бледная, теребя край халата, и отводила глаза.
— Ну… это… немножко.
Я кивнул на пустую бутылку.
— Пол-литра — это «немножко»?
— Дружок заходил, — тяжело вздохнув, признала она. — Посидели…
— А ел он что-нибудь?
— Да откуда ж я знаю? Я ему кашу на плите оставила, а он… — Людмила Степановна махнула рукой. — Ленивая жопа! Сто раз говорила: поешь нормально! А он все «потом, потом»…
Значит, пил без закуски или почти без нее. Потом завалился спать. За ночь печень, и без того больная, израсходовала последние запасы гликогена на обезвреживание алкоголя. А утром компенсировать падение глюкозы стало просто нечем.
— Мне нужно что-то сладкое, — сказал я. — Варенье, сахар, мед, сок — что угодно. Быстро!
Людмила Степановна метнулась в сени. Послышался грохот, звон стекла, отборная деревенская ругань.
Я приподнял Игорю голову и попытался привести его в более вертикальное положение. Тяжелый, килограммов сто двадцать, не меньше, и совершенно безвольный.
— Игорь! — Я похлопал его по щекам. — Слышишь меня?
Губы его шевельнулись, из горла вырвалось что-то невнятное, похожее на стон.
Хорошо. Глотательный рефлекс сохранен, сознание еще не провалилось полностью.
Людмила Степановна вернулась с початой банкой малинового варенья в одной руке и пачкой рафинада в другой.
— Давайте варенье.