...два... 031 - 28 Января 2026 - Персональный сайт

Главная » » ...два... 031

19:47

...два... 031

***

Глава 9

Девушка на ресепшене, сменившая вчерашнего парня, приняла ключ-карту и мазнула по нам равнодушным взглядом.
— Все в порядке? Замечания по номеру?
— Все хорошо, — ответила Носик, пока я застегивал куртку.
Мы вышли на улицу, Марина шла рядом, то и дело искоса на меня поглядывая.
— Сергей, — наконец не выдержала она, — ты какой-то напряженный.
— Встретил старых знакомых, — коротко сказал я. — Неприятных.
Носик кивнула и больше не расспрашивала, училась чувствовать границы, и за это ей можно было поставить плюс.
Мы дошли до угла, когда она вдруг остановилась, замерев посреди тротуара, и лицо у нее стало таким, будто она забыла выключить утюг.
Носик заговорила виноватым и почти детским голосом:
— Сергей… Николаевич… Я же маме ничего не купила! — Она прижала ладони к щекам и горестно шмыгнула носом, глаза за толстыми стеклами очков округлились. — Она так ждала… Я обещала привезти что-нибудь московское. А я… совсем забыла. С этой аспирантурой, с документами…
Я посмотрел на часы. Почти шесть. До ночного рейса оставалось около четырех часов — можно было без спешки заглянуть торговый центр неподалеку, а потом уже ехать в Шереметьево.
— «Савеловский» центр рядом с метро, — сказал я. — Успеем.
Носик уставилась на меня так, словно я предложил ей слетать в Париж и вернуться к ужину.
— Правда? Ты… ты не против? Точно успеем?
— Идем. А будешь сомневаться, опоздаем. Ускорь шаг.
— Спасибо, — тихо сказала Носик и шмыгнула носиком. — Что не рассердился.
Я только пожал плечами, потому что глупо злиться на человека за то, что он забыл купить подарок и за то, что хочет вообще его купить. Тем более маме.
Когда я развернулся и пошел в сторону метро, Носик засеменила следом, на ходу бормоча что-то про «так неудобно» и «а вдруг опоздаем».
— Сергей, а ты своим что привезешь? — спросила она, когда закончила с бормотанием, а мы приблизились к торговому центру.
— Возьму гостинцы родителям. Татьяне кое-что и ее сыну Степке.
Носик чуть сбилась с шага, охнула.
— Татьяне?
— Соседка. Присматривает за моим котом, пока я здесь.
— А, — кивнула Носик, но как-то слишком старательно. — Понятно.
Несколько шагов она молчала, потом не выдержала:
— А она… ну… молодая?
Я покосился на нее. Щеки у Носик порозовели, уши заалели, и явно не только от холода.
— Татьяна примерно моего возраста, может, чуть младше. Разведена. Сын — первоклассник.
— Понятно, — повторила Носик и прикусила губу.
Я мог бы добавить, что Танюха мне как младшая сестра, которой у меня никогда не было, но не стал. Пусть думает что хочет.
А в торговом центре Носик сразу потерялась, причем не физически, а морально. Металась между витринами, как муха между стеклами, и с каждой минутой паниковала все сильнее. Она прямо физически страдала и от невозможности остановить свой выбор на чем-то конкретном, и из-за поджимающего времени, и из-за того, что, как ей казалось, я недоволен ее медлительностью.
— Может, косметику? — остановившись у яркой витрины, спросила она.
Потом замерла, потрясла головой:
— Нет. Скажет, что намекаю на морщины.
Пошла дальше, а я двигался следом, не вмешиваясь.
— О, «Кантата»! Чай? — заглянув в магазин, сказала Носик и тут же отшатнулась. — Нет. Скажет, что жадная. Могла бы что-нибудь получше.
Я молча наблюдал, подтверждая свои выводы данными эмпатического модуля. Каждый вариант проходил через внутренний фильтр, который браковал все подряд. Похоже, голос матери в голове был явно громче ее собственного. Тридцать лет под таким прессом, и вот результат — взрослая женщина, врач, будущий кандидат наук, не может выбрать подарок без панической атаки.
Тем временем Носик остановилась у витрины с товарами для художников — кисти, краски, мольберты.
— Мама раньше рисовала, — тихо сказала она, разглядывая акварельные наборы. — Давно забросила. Говорит, руки уже не те.
Она потянулась к небольшому настольному мольберту. Компактный, складной, в красивой подарочной упаковке.
— Может, если подарить… она снова попробует? — с надеждой спросила меня.
— Бери, — поддержал ее выбор я.
Носик посмотрела на ценник, прикусила губу, но все-таки сняла коробку с полки.
— В ручную кладь влезет, — сказал я, заметив ее сомнения.
Она кивнула и прижала коробку к груди, будто боялась, что кто-то отнимет.
Пока она расплачивалась, я прошелся по соседним отделам. В «Кантате» взял для Танюхи подарочный набор травяного чая и баночку меда, а родителям — конфеты с черносливом и курагой; в канцелярском нашел пенал с Человеком-пауком для Степки, а в зоомагазине на первом этаже обнаружил когтеточку, обмотанную джутом, с платформой наверху. Давно собирался и мог купить в Казани, но летел я налегке, так что решил все же взять.
Носик ждала у выхода, обнимая коробку с мольбертом. Я перехватил когтеточку поудобнее, и мы двинулись к метро, сто пудов, представляя собой забавную картину — Носик прижимала к груди коробку с мольбертом, а я тащил пакет с торчащей из него когтеточкой, пакетом с чаем и пеналом.
Мы спустились в подземный переход, ведущий к Савеловскому вокзалу. Гулкий бетонный коридор, тусклые лампы, густой запах сырости и чего-то пережаренного. Люди торопились мимо, волоча чемоданы и рюкзаки.

У стены прямо напротив поворота к вокзалу стояла женщина с ребенком лет пяти. Грязноватая, некогда розовая, куртка, отчаявшееся чуть одутловатое лицо, малыш на руках смотрел в пустоту. Перед ней на полу лежала картонка с надписью маркером:
«ПОМОГИТЕ»
.

Женщина заговорила, обращаясь к проходящим, тоненьким жалобным голосом:
— Люди добрые, помогите кто чем может, муж бросил, работы нет, ребенка кормить нечем…
Носик замедлила шаг и потянулась к сумочке. Я мягко тронул ее за локоть.
— Не надо.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Но ребенок же…
— Посмотри на ее руки, — тихо сказал я, не останавливаясь. — Маникюр свежий, кожа ухоженная. Ни трещины, ни мозоли. А зубы видела? Там коронок на полмиллиона, не меньше.
Носик оглянулась на женщину.
— И голос у нее ровный, — добавил я. — Никакого стыда, никакого отчаяния. Чистая работа. Она эту роль играет каждый день, как на смену выходит.
— Откуда ты знаешь?
— Видел много, — объяснил я, хотя не обошелся без помощи эмпатического модуля.
Мы вышли из перехода к зданию вокзала. Прошли через турникеты к пути, где уже стоял красно-белый аэроэкспресс.
Носик молчала, пока мы искали места и устраивали вещи. Мольберт она пристроила между сиденьем и стенкой, я положил когтеточку в багажную нишу.
Поезд тронулся. За окном поплыли пакгаузы, потом многоэтажки, промзона. Москва отпускала нас без сантиментов.
— Я бы не заметила, — наконец сказала Носик, глядя в окно. Похоже, ее по-настоящему задело, что нищим, оказывается, можно притворяться. — Мне бы и в голову не пришло смотреть на обувь. Если человек просит помощи — значит, он в ней нуждается. Я так думала…
— Обычно так и есть. Потому что ты, Марин, скорее утонешь, чем позовешь на помощь. Просить для тебя немыслимо, даже когда совсем прижмет. Зато самой прийти на выручку — дело естественное. — Помолчав, я добавил: — Но, как видишь, бывают люди, которые злоупотребляют чужой готовностью помочь.
Она кивнула, и в глазах за толстыми стеклами очков мелькнуло что-то новое. Не обида, не разочарование, скорее — запоминание. Марина Носик всегда хорошо училась, но предмет «жизнь» только начала осваивать. Наверняка дело в гиперопеке матери…
В дороге до аэропорта мне позвонила Танюха. Говорила она почему-то шепотом:
— Серега! Он сам не свой!
— Кто? Валера?
— Да какой Валера! Жрет счастливо колбасу твой Валера, попрошайка блин! Степка!
Носик, поняв с кем я разговариваю, навострила уши, пока я понял проблему Танюхи: ее сын загрустил, перестал получать письма от Человека-паука. Решил, что его выкинули из банды супергероев.
— Значит, так, Таня, — сказал я. — Втихаря напиши письмо такого содержания. Слушаешь? Диктую: «Степан! Ты молодец, и я в тебе не сомневался. Теперь первое задание. Очень важное. Выйди во двор, на детскую площадку. Там есть высокий турник. Влезь на него и подтянись пять раз. Если с первого раза не получится — приходи на следующий день. И так, пока не получится. Я буду ждать этого сигнала».
— Записала, — сказала Танюха, когда я закончил диктовку.
— И подпись: «С уважением, Человек-Паук».
— И че дальше? Типа послать ему?
— Типа да. Так же положи в его школьный рюкзак или туда, где он заметит. Потом расскажешь, что он сделал.
Закончив разговор, я поделился с Носик Степкиными проблемами, на что она грустно заявила, что и ей в школе периодически прилетало за «ботанство».
За этими историями незаметно доехали до «Шереметьево».
На регистрацию успели впритык, и я уже успел пожалеть, что мы не прошли ее заранее онлайн. Когтеточку и мольберт, несмотря на наши опасения, все-таки взяли в ручную кладь, и то и другое прошло по габаритам.
В зоне вылета Носик нервничала, сидела на краешке кресла, вцепившись в посадочный талон, и то и дело поглядывала на табло.
— Ты же всего второй раз летишь? — спросил я.
Она кивнула, потом покачала головой:
— Второй был сюда, это третий. А первый я даже вспоминать не хочу.
Я встал, дошел до кафетерия и вернулся с двумя стаканчиками чая и булочкой.
— Поешь. До Казани кормить не будут.
Носик приняла стаканчик обеими руками, отпила, и постепенно плечи ее опустились, пальцы перестали мять посадочный талон.
— Сергей… — она помолчала. — Можно спросить?
— Спрашивай.
— Ты правда поедешь в село? — спросила она (я уже успел вкратце посвятить Марину в свои планы). — В амбулаторию?
Я кивнул. Для соискательства нужна справка о работе по специальности, а в Казани меня никуда не возьмут. Попробовать, конечно, стоит, но я достаточно пожил, чтобы понимать, что это будет потерей времени. Оставался вариант с сельским ФАПом в соседнем регионе.
— На пару месяцев. Для аспирантуры.
— И тебя это не… — она подбирала слово, — не пугает? После Казани и Москвы, после всего — и вдруг село?
— Пугает — не пугает, — пожал я плечами. — Надо — значит надо. И чем село хуже города? Там такие же люди живут.
Носик смотрела на меня поверх стаканчика, и я видел, что она хочет спросить что-то еще, но не решается.
— Можно я буду писать тебе? — выпалила она наконец. — Советоваться по реферату. И вообще…
— Нужно!
Она улыбнулась, быстро, застенчиво, и уткнулась в свой чай, который пила вприкуску с булочкой.
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мысли сами собой сложились в список текущих и выполненных задач.
Главное — это, конечно, Маруся. Контакт установлен, статья в работе, приглашение на годовщину Беллы получено.
Соискательство — документы поданы, осталось добыть справку с работы.
Лейла пока в порядке, и Владимир взял ее безопасность под контроль. Понятно, что не в моих силах и компетенции обеспечивать защиту девушки, но совесть моя чиста, я сделал для нее все, что мог. Даже потратил козырную карту в лице Владимира.
Ну и подонки Михайленко с Лысоткиным. С ними все несколько сложнее, чем просто украденная работа. Тут что-то смертельное… для меня бывшего. Кремация моего тела что-то скрыла. Но что?
Тем временем объявили посадку на наш рейс. Носик вскочила, едва не расплескав остатки чая, и заозиралась в поисках выхода на гейт.
— Туда, — кивнул я в нужную сторону и подхватил свою кладь и чемоданчик Носик.
Москва осталась позади. Впереди была Казань, новые проблемы, о которых я пока не знал, и старые, которые никуда не делись.
В самолете ряды были по два и два кресла, так что Носик досталось место у окна, а мне — у прохода. Когтеточка торчала из-под переднего сиденья, упираясь мне в ноги.
На взлете Носик вцепилась в подлокотники так, что костяшки побелели. Я положил ладонь на ее руку, не взял, просто положил, успокаивая. Она покосилась, но ничего не сказала. Когда самолет набрал высоту и погасло табло «Пристегните ремни», пальцы ее понемногу разжались, она задышала ровнее.
— Ненавижу эту часть, — призналась она. — Когда трясет и уши закладывает.
— Посадка будет хуже.
— Спасибо, утешил.
Я хмыкнул — огрызается, значит, приходит в себя.
За окном было темно. Носик прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то внизу, потом спросила не оборачиваясь:
— Сергей…
— М?
— А ты когда в село уедешь? Ну, для справки этой.
— Как найду место. На неделе буду искать.
Она помолчала.
— А куда?
— Пока не знаю. Куда возьмут.
— Это может быть далеко?
— Может.
Носик отвернулась от окна и посмотрела на меня.
— Если ты уедешь надолго… можно мне с тобой? Я — хороший врач.
Я не нашелся что ответить, и она, кажется, не ждала. Просто сказала и все.
Принесли воду в пластиковых стаканчиках. Носик взяла, сделала глоток и откинулась на спинку кресла, а через десять минут дыхание ее выровнялось, и голова медленно съехала мне на плечо. И чего она боится летать? Спит как сурок все равно.
Носик что-то пробормотала во сне и устроилась поудобнее. От нее пахло шампунем и чуть-чуть типографской краской, видимо, от документов, которые она весь день перекладывала из папки в папку.
Я тоже прикрыл глаза. До Казани оставалось чуть больше часа.
Когда самолет резко коснулся полосы, я проснулся. Кто-то захлопал в ладоши. Носик дернулась, приоткрыла глаза и уставилась в окно, не сразу сообразив, где находится.
— Казань, — сказал я. — Приехали.
Она выпрямилась, поправила очки и виновато улыбнулась.
— Извини. Уснула на твоем плече.
— Нормально. Не в первый раз.
Марина хмыкнула и отвернулась, а я вызвал такси. Хотелось поскорее добраться до дома и завалиться спать.
В аэропорту было тихо и пусто — ночные рейсы редко встречают толпами. Мы прошли к выходу, когда Марина спросила:
— Такси вызывать будем?
— Уже.
Таксист оказался молчаливым татарином лет пятидесяти. Он кивнул на наши вещи, помог затолкать мольберт в багажник и тронулся, не задавая лишних вопросов. Я заранее вбил два адреса — сначала Носик, потом свой.
Казань встретила нас пустыми проспектами. Город спал. Носик молча смотрела в окно, прижимая к себе сумку.
Через полчаса машина притормозила у невзрачной шестиэтажки. Серое, обшарпанное здание с облупившейся штукатуркой и покосившимся козырьком над подъездом. Окна первого этажа были закрыты решетками.
— Мы здесь, — тихо сказала Носик.
Я вышел вместе с ней и помог вытащить чемоданчик и мольберт из багажника. Коробка оказалась легкой, но неудобной — длинная, широкая, цеплялась за все подряд.
— Я донесу.
— Сергей, не надо. Я сама…
— Ты свою сумку неси. Я с этим справлюсь.
Она не стала спорить. Мы вошли в подъезд, где пахло сыростью, кошачьей мочой и куревом. Лампочка на первом этаже мигала, но работала, как и лифт, что уже неплохо, учитывая, что нам нужен был шестой.
Когда мы поднялись, Носик достала ключи, но дверь распахнулась раньше, чем она успела вставить их в замок.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти с чем-то в велюровом халате с крупными цветами, с бигуди размером с гранату на всю голову, в пушистых тапочках, стоптанных до бесформенности. Лицо крупное, с глубокими складками у рта и насмешливым прищуром. В зубах дымилась тонкой едкой струйкой сигарета.
— Явилась не запылилась, — произнесла она низким, хорошо поставленным голосом. — Час ночи, между прочим. Я думала, ты из Москвы пешком идешь.
— Мама, самолет поздний был, — замялась Носик. — Извини.
— Извини, извини… — затянувшись и выдохнув дым в сторону, сказала женщина. Она перевела взгляд на меня, осмотрела оценивающе с головы до ног, нахмурилась. — А это кто?
— Сергей. Коллега. Мы вместе с ним ездили.
— Коллега, — повторила женщина. — Вместе ездили. Как удачно совпало, надо же. Понятно. Заходи, коллега. Не стоять же на лестнице в двенадцать ночи, и так соседи не пойми что уже подумают.
Я переступил порог. Квартира оказалась маленькой, тесной. Узкий коридор, заваленный обувью и старыми газетами. Запах кислой капусты, освежителя воздуха и табачного дыма. На стене гордо шел волнами ковер с оленями, а под ним, покосившись, черно-белая фотография в потрескавшейся рамке.
Носик сняла куртку, повесила на крючок и взяла у меня коробку с мольбертом.
— Мама, это тебе. Из Москвы.
Женщина прищурилась, недоверчиво поворачивая коробку в руках.
— Мне? Шо это?
— Мольберт. Для рисования.
Женщина смотрела на коробку, потом на дочь. Лицо дрогнуло на секунду, не больше, губы чуть разжались, будто хотела что-то сказать, но тут же снова стало непроницаемым.
— Ну, спасибо, — едко сказала она, отставляя коробку к стене, и пальцы слегка задержались на углу, прежде чем отпустить. — Дома жрать нечего, а она — мольберт! А коллега, значит, помогал выбирать?
— Да, — кивнула Носик. — Сергей… Николаевич посоветовал.
Женщина снова посмотрела на меня оценивающе, с легкой иронией.
— И шо, ты тоже врач, Сергей Николаевич?
— Хирург.
— Хирург? — затягиваясь сигаретой, переспросила она. — И давно хирургом?
— Двенадцать лет.
— Двенадцать… — стряхнув пепел в ладонь и сунув в карман халата, сказала она. — А семья есть? Дети?
— Нет.
— Шо, в твои годы и не женат? — покачав головой, протянула она, чуть прищурившись. — И детишек нет? А почему, если не секрет?
— Мама! — вспыхнула Носик.
— Шо мама? Не мамкай! Я просто спрашиваю! — Женщина выпрямилась, как актриса на сцене. — Человек в дом пришел, я имею право знать, с кем моя дочь общается.
Я мог бы сказать, что причины развода — мое личное дело, мог бы развернуться и уйти, но не стал, просто пожал плечами:
— Наверное, не попался никто подходящий.
— Бывает, — поджав губы, согласилась женщина. — И где работаешь? С Маринкой в больнице?
— Сейчас нет. Был конфликт с завотделением.
— Конфликт… — покачала она головой. — А квартира своя или снимаешь?
— Своя. В Казани. — И, развлекаясь и понимая, к чему приведет мой ответ, добавил: — Заложена в банке.
— Ну шо ж… — затушив бычок в пепельнице на подоконнике, сказала женщина. — Хирург без работы, разведенный, без квартиры практически… Голодранец! Маринка, ты где таких находишь?
Носик побледнела и открыла рот, но не успела ничего сказать. За стеной что-то глухо стукнуло, и соседняя дверь тихо приоткрылась.
Из щели выглянуло одутловатое лицо с небольшими серыми глазами и мешками под ними, как у человека, который не высыпался лет десять подряд. Лысый, уши чуть оттопырены. Растянутая кофта с длинным рукавом поверх застиранной майки, старые домашние штаны, раздутые на коленях.
— Фаина Григорьевна, — произнес он участливо, — все в порядке? Я слышал шум…
— Все в порядке, Муля, — не оборачиваясь, отозвалась женщина. — Дочь приехала. С гостем.
Муля шагнул в коридор, его взгляд скользнул по мне, быстро, оценивающе.
— А, гости… — изобразив сочувствие, сказал он. — Поздновато для визитов, вы не находите?
— Самолет поздний, — объяснила Фаина Григорьевна. — Помог донести вещи.
— Понимаю… — кивнув, холодно произнес Муля. Потер ладонью затылок, жест получился неловкий, выдающий напряжение. — Тяжелая дорога, понимаю. Мариночка, если нужна помощь — я всегда рядом.
Он обращался только к Носик, меня словно не существовало. Фаина Григорьевна наблюдала за этой сценой с нескрываемым удовольствием, и ехидная улыбка тронула уголки ее губ.
Я перехватил сумку с когтеточкой поудобнее.
— Марина Владиславовна, спасибо за компанию. Удачи с рефератом.
— Сергей Николаевич, извини… те за… — начала она, глядя на меня виноватым взглядом.
— Все нормально, — развернувшись к двери, перебил я. — До свидания.
— Приятно было познакомиться, — кивнул я Фаине Григорьевне.
— Взаимно, — прищурившись, сказала она. — Надеюсь.
Мулю я проигнорировал и вышел на лестничную площадку. За спиной послышался негромкий голос Носик, она что-то торопливо объясняла, оправдывалась, но разбирать слова я не стал.
Таксист ждал у подъезда, листая что-то в телефоне.
— Долго вас держали, — заводя мотор, заметил он и ухмыльнулся: — Теща будущая?
— Упаси бог, — усмехнулся я.
Он понимающе хмыкнул, машина тронулась, и я откинулся на спинку сиденья.
Дом оказался дальше, чем я помнил, или так просто показалось после долгого дня в Москве. Улицы пустые, редкие машины, фонари тянутся вдоль проспекта бледными пятнами. Таксист молчал, и я не нарушал тишину, думал. Похоже, Фаина держала дочь в ежовых рукавицах, отсюда вечная наивность и неуверенность Марины, а тут еще этот Муля крутится рядом, ждет, когда Носик устанет бороться и согласится на «удобный вариант». Очевидно, что Фаина его держит под рукой — на всякий случай. Небось там уже и схема продумана — как квартиры в одну соединить в случае объединения семей.
Вскоре такси остановилось у моего подъезда. Расплатившись, я забрал когтеточку и сумку. Таксист кивнул, усмехнулся и уехал.
А я поднялся к себе, начал отпирать дверь и только тогда заметил всунутый в щель конверт.
Вытащил его и осмотрел. Он был кремового цвета и с золотым тиснением. Каллиграфическим почерком с завитушками на нем значилось: «Сергею Николаевичу Епиходову».
Вскрыв его, увидел внутри приглашение на плотной бумаге с изящной вязью:

'
Дорогой Сергей Николаевич!

Юмашева Алиса Олеговна приглашает Вас на вечер в честь новой главы жизни.

Дата: 9 ноября, воскресенье.

Время: 20:00.

Место: пентхаус «Белый лебедь».

Дресс-код: эклектика гламура / футуризм-металлик / stealth wealth.

С уважением и надеждой на Ваше присутствие, А. О.
'

...

===

Глава 10

Уже дома, приняв душ и переодевшись с дороги, пока закипал чайник, я перечитал приглашение на вечеринку Алисы Олеговны, особенно ту часть, что касалась дресс-кода, потом достал телефон, чтобы выяснить значения непонятных слов.
Оказалось, что «эклектика гламура» — это яркие цвета, блестки и смешение стилей; «футуризм-металлик» — серебро, хром, ткани с металлическим блеском, а stealth wealth — тихая, прости господи, роскошь. Короче говоря, всякие дорогие вещи, но без логотипов и вычурности.
Закрыв браузер, я усмехнулся. Представить себя в перьях, стразах или серебряном комбинезоне было невозможно, а «тихая роскошь» — это вообще про что? Чем отличается от обычной одежды?
Попив успокаивающего травяного чаю, я лег и тут же уснул…
* * *
Будильник зазвонил без двадцати шесть, но я выключил его сразу, не давая разойтись.
Потянулся, прислушался к себе — вроде нормально, выспался. Чтобы мягко включить нервную систему и подготовить ее к новому дню, я, продолжая лежать на спине, сделал несколько циклов диафрагмального дыхания — вдохов на четыре и выдохов на шесть секунд, следя, чтобы живот поднимался и опускался. Контролировать это легко, если положить ладонь на пояс.
Закончив, ощутил, как само по себе поднимается настроение, после чего встал, проделал все свои обычные утренние ритуалы, которые довел до автоматизма (подъем на носочки при чистке зубов, умывание холодной водой, стакан теплой воды с крупицей морской соли и каплей лимонного сока, две минуты на растяжку, приседания, отжимания от дивана и подъем ног лежа, еще пару минут постоял на балконе, вдыхая сырой, промозглый, но свежий воздух), и натянул спортивную форму.
За окном было еще темно. Я вышел на улицу и начал разогревать суставы, когда из подъезда вышла Танюха.
— Серега!
Форма сидела на ней уже не так в обтяжку, как почти месяц назад, обвисла местами. Схуднула Танюха, это было уже четко видно, — лицо стало острее, скулы обозначились, но румянец алел на всю щеку, так как правильное питание.
— Приветики, — подходя ближе, сказала она, приобняла, чмокнула в щеку, приподнявшись на цыпочки. — Как Москва?
— Стоит.
— Ну и хорошо, — усмехнувшись, сказала она. — Тогда бежим?
Мы тронулись в сторону полысевшего парка, чередуя бег трусцой с шагом.
— Съездил как? — спросила она, когда мы свернули в парк, где начали наматывать круги привычным маршрутом.
— Нормально. Документы подал.
— В аспирантуру?
— Ага, — разговаривал я скупо, берег дыхание. Но Танюха не унималась:
— И че, возьмут теперь?
— Если справку добуду с работы, возьмут.
Она покосилась на меня и спросила:
— Какую справку? Типа от той корейской конторы с БАДами возьмешь?
— Не, нужно профильное что-то, Тань. В Казани вряд ли найду. Помнишь, я тебе про завотделением рассказывал? Харитонов не даст мне тут работать.
— Мразота какая, — покачала головой Танюха. — И куда пойдешь?
— В село. В ФАП, это фельдшерско-акушерский пункт.
Она притормозила так резко, что я пробежал еще несколько шагов вперед, прежде чем остановился.
— Серег, ты типа это серьезно?
Я обернулся. Танюха стояла посреди дорожки, уперев руки в боки, и смотрела на меня с недоумением.
— Серьезно.
— Да уж… Странно Москва на людей влияет! После Москвы, после аспирантуры, после всего — и вдруг село?
Она качнула головой, но спорить не стала, и мы побежали дальше.
— А как там, в Москве-то? Увиделся с кем-нибудь? — спросила она через минуту.
— Познакомился с дочерью человека, которого знал. Будем статью вместе писать.
— Статью? — переспросила Танюха. — Медицинскую типа?
— Да. Для журнала.
— Ниче так, — одобрительно кивнула она. — Значит, не зря ездил.
Утро выдалось морозным, ветер дул в лицо, холодный и пронзительный, но мне он почему-то придавал сил. Я вдохнул полной грудью, разгоняя остатки сна.
Танюха дышала ровно, держала темп. Раньше на этом месте уже сбавляла, просила отдыха. Месяца не прошло, как мы начали эти утренние пробежки, а результат налицо.
Я отмечал это почти автоматически, как врач фиксирует динамику выздоровления пациента. Сначала уходит одышка, потом выравнивается шаг, и лишь в последнюю очередь сдвигаются килограммы. Сердце адаптируется первым: наращивает ударный объем, избавляется от лишней тахикардии, учится работать экономно. Легкие перестают паниковать при каждом ускорении, вентиляция становится эффективнее. Потом включается метаболизм: мышцы начинают забирать глюкозу, инсулин уже не нужен в прежних дозах, воспалительный фон медленно ползет вниз. Вес при этом может почти не меняться, и это нормально. Организм сначала чинит системы, а не фасад.
Если не бросим, через пару месяцев побежим тем же темпом и будем разговаривать не сбиваясь. Главное, регулярно и при нашем весе без фанатизма, поэтому интенсивность должна быть низкая или умеренная, чтобы без болей в суставах.
— А у меня Степка совсем на самбо и этом бразильском джитсу крякнулся, — сказала Танюха. — Видео смотрит, на подушке приемы отрабатывает. Даже интернет весь перерыл — что такое самбо, где записаться. Заманал уже. Вчера на ночь глядя смотрю — деловой такой, одевается. Куда? — спрашиваю. А он: подтягиваться!
— Ну и как?
— Полраза, — с некоторой горечью сказала Танюха и усмехнулась: — Еще четыре с половиной, и приняли бы в команду супергероев!
Я тоже усмехнулся про себя. Методика с письмами от Человека-паука работала.
— Так, может, пора записать? — спросил я. — Не в команду супергероев, в спортивную секцию?
Танюха взглянула на меня неуверенно.
— Думаешь, согласится?
— Почему нет?
— А вдруг там… ну, типа не справится? Или еще хуже — бить начнет всех подряд.
— Не начнет. Там дисциплине учат в первую очередь. И самоконтролю. А справится или нет, вопрос не стоит. Будет ходить не пропуская, и все получится. Тренеры же не дураки, нагрузку дают по возрасту и по силам.
Соседка долго молчала, обдумывая мои слова.
— Я завтра в первой половине дня занят, — сказал я, решив с утра сгонять в «Токкэби» к Гоману Гоманычу. Да и Гвоздя надо проверить. — Но после обеда могу с вами в секцию съездить, посмотреть.
Она остановилась, уставившись на меня с удивлением.
— Правда?
— Правда, Тань! Ну и хватит каждый раз останавливаться! Ты что, не умеешь на ходу удивляться?
Она побежала следом.
— Серег… ты че, типа серьезно? Я же вижу, у тебя вообще времени нет, а ты еще с нами по секциям…
— Успею. Тем более мне самому интересно посмотреть.
Танюха широко и искренне улыбнулась.
— Ну ладно. Тогда завтра.
Мы побежали обратно, уже молча, каждый думая о своем, и только у подъезда остановились и отдышались.
— Серег, — доставая ключи, сказала Танюха, — а Валерку-то когда заберешь?
— Сейчас зайду, — ответил я. — Если не побеспокою.
— Да кого? — отмахнулась она. — Степка уже встал, орет, что Валерка его будит. Хотя сам его тискает с самого утра.
Мы зашли в подъезд и через мою квартиру, где я забрал гостинцы, поднялись на этаж Танюхи пешком, давая полезную нагрузку мышцам, сердцу и сосудам.
Квартира соседки встретила запахом свежезаваренного чая. На шум открывшейся двери Степка выскочил из комнаты, едва я переступил порог и, увидев меня, закричал:
— Дядя Сережа!
Он врезался мне в ноги, обхватив их руками, но я успел удержать равновесие.
— Здорово, боец.
— Дядя Сережа, — сказал он грустно. — Мне нужно пять раз подтянуться на турнике, а у меня не получается. Только один, да и то… Как червяк болтаюсь! Что делать?
— Дома делать зарядку, отжиматься от пола, подтягиваться во дворе на турнике, — сказал я. — А еще нужно пойти в какую-нибудь спортивную секцию.
— Да меня не возьмут, я же слабак… — вздохнул он. — У меня на физре полный капец, и пацаны дерутся и обзываются. А во дворе турник слишком холодный.
— Тогда ничем помочь не могу… раз ты слабак… и турник холодный. А кто тебе такое сказал? Что ты слабак?
— Да это все знают. Марат, в нашем классе, который… он двадцать раз может подтянуться! А я?
— Думаешь, Марат сразу мог столько подтянуться? Тоже начинал с одного раза.
Он долго молчал, смотрел в пол, прежде чем поднять голову.
— Дядя Сережа, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — А в какую секцию лучше пойти, чтобы нормально подтягиваться?
— Ну, раз на борьбу ты не хочешь, то, наверное, на спортивную гимнастику. Там общеукрепляющие упражнения.
Он серьезно кивнул, потом покачал головой:
— Не-е, я туда не хочу, я бы на самбо, но… — И вдруг резко сменил тему: — А вы за Валеркой?
Понятно. И хочется, и колется. Зашугали пацана, видно, вот он и остерегается самбо. Ладно, дозреет.
— Да, за Валерой, — ответил я. — Но и к тебе. Привез кое-что из Москвы.
Глаза у Степки радостно округлились, когда я достал из кармана красный пенал с Человеком-пауком, будто покрытый паутиной, на молнии.
Степка замер, уставившись на пенал.
— Мне?
— Тебе.
Он взял пенал обеими руками осторожно, будто боялся, что тот исчезнет, провел пальцами по рисунку, расстегнул молнию и заглянул внутрь.
— Спасибо, — выдохнул он тихо.
— Пользуйся.
Танюха вышла из кухни с двумя кружками чая.
— Ой, Серега, зачем… — Она увидела пенал в руках сына и улыбнулась. — Степка, что говорить надо?
— Я уже сказал!
— Ну молодец.
Я достал пакет с чаем и медом и протянул Танюхе.
— Тебе тоже. Из Москвы.
Она приняла пакет, заглянула внутрь и покачала головой.
— Серега, ты че… Не надо было.
— Надо.
— Ну спасибо, — она заулыбалась и поставила кружки на стол. — Садись, чай попьешь.
— Потом. Сначала Валеру заберу.
— Да он у Степки в комнате. Валера! — крикнула она. — Хозяин пришел!
Из комнаты донеслось недовольное мяуканье, потом сонный Валера, который, похоже, у Степки вел ночной образ жизни, показался в дверном проеме. Шел неспешно, хвост трубой, вид презрительный. Увидел меня, остановился, обнюхал ботинки, потерся о ногу и только тогда замурлыкал.
— Скучал? — спросил я, наклонившись.
Валера мяукнул коротко, как бы говоря: «Еще спрашиваешь».
— А это что? — Степка подошел ближе, разглядывая когтеточку, которую я поставил у стены. Запарился и прихватил ее вместе с гостинцами.
— А, это для Валеры, чтобы когти точил.
— А можно попробовать?
— Давай. — Я распаковал когтеточку и поставил ее на пол.
Степка присел рядом и постучал по ней пальцем. Валера подошел, обнюхал джутовую обмотку, примерился лапой, потом встал на задние лапы и с остервенением начал драть покрытие.
Степка захохотал.
— Смотри, мам! Ему нравится!
Танюха подошла, посмотрела на Валеру и улыбнулась.
— Ну надо же, с первого раза понял!
Валера продолжал драть когтеточку, урча от удовольствия, а Степка сидел рядом и наблюдал, не отрывая глаз.
— Слушай, Серега, — негромко сказала Танюха, — ты типа реально завтра с нами в секцию поедешь?
— Ну да. Когда Степка из школы возвращается?
— К часу примерно.
— Ну тогда я, как освобожусь, примерно после обеда зайду к вам. Сходим на пробное занятие. Я посмотрю, что есть в районе, какие отзывы, во сколько тренировки.
— Степка, слышал? — обернулась Танюха к сыну. — Завтра с дядей Сережей в секцию самбо едем. Посмотрим.
Степка замер, медленно повернул голову и посмотрел на меня настороженно и недоверчиво.
— Правда? А вдруг… — начал сомневаться он и запнулся.
— Правда, — подтвердил я. — Но ты не переживай. Ты же хочешь посмотреть, как там занимаются? Вот. Просто взглянешь.
Он кивнул, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, но не получилось. Уголки губ дрогнули, глаза заблестели.
— А вы тоже пойдете? Внутрь?
— Конечно.
Степка снова кивнул, на этот раз серьезно, потом вернулся к Валере, который продолжал драть когтеточку, и сказал тихо, будто самому себе:
— Надо форму спортивную приготовить.
Танюха встретилась со мной взглядом и беззвучно произнесла: «Спасибо».
Я пожал плечами.
— Ладно, я Валеру забираю и к себе. Дела.
— Сядь чаю хоть попей.
— Потом, Танюш. Спасибо.
Я взял переноску, открыл дверцу и позвал Валеру. Тот недовольно мяукнул, но, к моему удивлению, вообще не стал спорить и залез внутрь. Степка помахал нам на прощание.
— Пока, дядя Сережа! Пока, Валерка!
С когтеточкой и переноской в руках я вышел на лестничную площадку и спустился на свой этаж, а дома выпустил Валеру на волю. Тот сразу направился к когтеточке, обнюхал ее и принялся драть.
Я поставил чайник, начал разогревать сковороду для яичницы и достал телефон.
Стоило убрать режим «Не беспокоить», как тут же экран высветился уведомлениями — пришла эсэмэска от банка.

Зачисление 10 535 996,00 RUB

Счет ****1641

07.11.2025 09:17

Я уставился на экран, перечитал еще раз.
Десять с половиной миллионов рублей.
Деньги.
Пришли.
Деньги пришли!
Я встал, прошелся по кухне, сел обратно.
Сердце колотилось. Глубоко вдохнул, выдохнул. Деньги есть. Долги можно закрыть, кредит «Совкомбанка», Михалыч, суд — все решаемо. Ремонт сделать себе и родителям, обновить им технику, себе нормальный ноутбук…
И тут пришла еще одна эсэмэска:

Счет ****1641 заблокирован.

Операции приостановлены в соответствии с 115-ФЗ.

Обратитесь в отделение банка.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Эйфория схлынула мгновенно, оставив после себя холодную пустоту. Резко захотелось выругаться — грязно и смачно.
Так нелепо попасть! С этим попаданчеством я совершенно забыл о том беспределе, который начался в банковской системе в последнее время. Знал о нем не понаслышке, все мое окружение в той жизни гудело: банки сейчас трактуют ФЗ-115, как хотят, могут заблокировать счета, даже если муж переводит деньги жене или мать сыну. Даже когда оба супруга идут в банк и умоляют вернуть им деньги, доказать зачастую ничего невозможно, приходится воевать долго и упорно, не всегда с победой. Или, когда родственники перечисляют кому-то на лечение. Много таких случаев. Даже в лихие девяностые такого беспредела не было.
Валера подошел, потерся о ногу, замурлыкал. Я машинально почесал его за ухом.
И вот что мне теперь делать?
Звонить Караяннису? Так ведь придется ему объяснять, каким образом я перевел деньги с теневых криптосчетов академика Сергея Епиходова на счет казанского Сереги. Хотя объяснить-то я смогу, найду что наплести, но сначала…
Я набрал номер горячей линии, дождался ответа.
— Добрый день, банк «Совкомбанк», меня зовут Лариса, чем могу помочь?
— Добрый день, Лариса. У меня счет заблокирован. Пришло уведомление по ФЗ-115.
— Назовите, пожалуйста, номер счета.
Я продиктовал, оператор помолчала, стуча по клавишам, после чего провела идентификацию личности и наконец ответила на мою проблему:
— Да, вижу блокировку. По вашему клиентскому профилю уже есть закрепленный куратор. Консультацию проведет Ольга Витальевна Костромина. Отделение на Баумана подойдет. Когда вам удобно подъехать?
Я почти улыбнулся. Вот и отлично, что ко мне прикрепили уже знакомую Ольгу Витальевну!
— Завтра на десять утра, если возможно.
— Минуточку… Да, десять утра свободно. Записала. Приходите с паспортом и документами, подтверждающими источник поступления. Адрес: улица Баумана, второй этаж.
Я поблагодарил и отключился.
В понедельник попытаюсь разблокировать счета, и только если не выйдет, придется подключать Караянниса.
Валера запрыгнул на стол и уставился на меня желтыми глазами.
— Да, — сказал я ему. — Проблема.
Он мяукнул сочувственно.
Я погладил Валеру по голове, взял ноутбук и, открыв заметки, начал составлять список дел.

Сделать:

1. Алиса. Решить с вечеринкой…

2. Массаж. Уволиться.

3. Отвезти деньги за БАДы. Уволиться.

4. Найти работу по спец…

И тут я почувствовал, что если прямо сейчас не выйду на свежий воздух, то закиплю.
Закрыв ноутбук и быстро одевшись, я рванул на улицу развеяться.
Женщины, когда их одолевают досада и хандра, начинают много и быстро есть, особенно налегают на сладкое, а получив порцию дофамина, воскресают и бегут воевать дальше.
Я решил воспользоваться этим методом. Хоть и исповедовал правильное питание, в это воскресное утро принципами решил пренебречь.
В любом городе, если знать где искать, кучкуются крошечные стихийные рынки. Там можно прикупить домашних пирожков, пожелтевшую подшивку «Советского Заполярья» за 1979 год или новенький китайский будильник. Власти с этим позором борются, и даже побеждают, но через какое-то время точки возникают снова.
Такой вот базарчик я давно присмотрел, но руки все не доходили прошвырнуться по нему. А тут — дошли.
На небольшом пятачке возле рынка, как обычно, сгрудились завсегдатаи таких точек, и я купил у хмурого мужика три вяленые рыбешки, завернутые в газету с проступающими маслянистыми пятнами. Система промолчала, так что я понадеялся, что глистов, паразитов, токсинов от длительного вяления или еще какой заразы там нет.
Пришел домой, вымыл руки и так, даже не переодеваясь в домашнее, принялся есть.
Вобла пахла Каспием и Волгой с примесью йода, солнцем и, собственно, воблой. Я стал разделывать ее, пытаясь аккуратно разрывать сперва руками, вдоль брюшка. В науке геологии твердость минералов определяют по шкале Мооса, от 10 до 1. Самый твердый — алмаз, самый мягкий, соответственно, тальк. Так вот, моя вобла была примерно где-то между топазом и корундом. Но я был упорным, так что не прошло и получаса, как я ее очистил с помощью ножа и напильника. Впрочем, шучу — ножом обошелся.
В результате победа осталась за мной, и теперь я медленно смаковал полупрозрачные тугие жирные пластиночки, слегка влажноватые и маслянистые внутри, с чуть шершавым соленым инеем по бокам.
Валера, учуяв рыбу, материализовался из ниоткуда и требовательно заорал. Пришлось делиться. В данный момент во всем мире существовали только мы втроем: я, Валера и вобла, которая была в меру соленая и вместе с тем невероятно вкусная, такая, что аж таяла на языке.
Почему-то сразу захотелось на море.
Вот поступлю в аспирантуру и поеду! Откладывать не буду — надо ехать, раз хочется. Жизнь дается всего два раза, это я уже по себе знаю, и глупо откладывать то, что надо сделать сейчас. Потому что в следующей жизни можно попасть в тело какого-нибудь неудачника в Сахаре с кучей проблем и голой жопой, и уже так просто никуда поехать не выйдет…
Мои философские размышления прервал телефонный звонок. Ругаясь про себя, что отрывают от такого медитативного занятия, я торопливо вымыл руки с мылом и схватился за телефон.
Вот только к этому моменту он уже перестал звонить.
Во входящих был вызов от Серегиного отца. После той приснопамятной поездки на дачу я как-то потянулся к этим простым и хорошим людям, которые любили своего сына, несмотря ни на что, поэтому перезвонил сразу:
— Звонил, пап? — спросил я.
— Привет, сынок, — голос Николая Семеновича чуть дребезжал, — ты совсем пропал. Не звонишь, даже не пишешь. Мы с мамой беспокоимся…
Он прервал фразу на полуслове, и мне на миг стало стыдно. Замотался и опять про Серегиных родителей забыл. Никак не привыкну, что они есть. Своих-то в прошлой жизни схоронил давно, так что привык жить сам по себе, а родители Сереги беспокоились о нем вдвойне, помня о его регулярных прошлых загулах.
— Извини, пап, — покаялся я, — только из Москвы вернулся.
— Что? Что случилось? — В голосе отца послышалось нешуточное беспокойство.
— Да ничего ужасного, — рассмеялся я, — ездил поступать в аспирантуру. В науку решил податься.
— Ох ты ж, божечки мои! — послышался восхищенный счастливый всхлип.
Это уже Серегина мама, Вера Андреевна. Явно вдвоем мои ответы слушали.
— Сынок, — после небольшой паузы произнес Серегин отец гордым голосом, явно пытаясь справиться с волнением. — А может, ты бы к нам сейчас подскочил? А хочешь, я за тобой сейчас приеду? Расскажешь нам все? Мама как раз горохового супчика наварила. Такого, как ты любишь, с ребрышками.
От мысли о гороховом супчике у меня аж настроение подскочило.
— А давайте приеду, — согласился я и добавил, вспомнив, как Вера Андреевна лихо может приговорить меня остаться с ними до завтра: — Только ненадолго, а то дел невпроворот…
— Ждем! — коротко и оживленно сказал Николай Семенович и отсоединился.
А я вытащил из холодильника кусок сала, чтобы идти в гости не с пустыми руками, прихватил купленные в Москве конфеты с черносливом и курагой и вызвал такси.

Глава 11

...

У Серегиных родителей в квартире, как обычно, было по-музейному чисто, но бедненько. Вкусно пахло гороховым супом, котлетами и пирожками с яблоками.
Переступив порог, я окинул взглядом обстановку. Потертый диван с выцветшей обивкой, старенький сервант со стеклянными дверцами. Я снова обратил внимание, как громко дребезжит у них холодильник, и решил, что, как разберусь с деньгами, первое, что надо сделать — провести ремонт в их квартире и купить технику.
Старики обрадовались и смотрели на меня с такой искренней надеждой, что стало не по себе. Сколько раз они так же встречали Сергея, веря, что у сына все наладится? А он раз за разом их подводил…
— Проходи, Сережа, сынок, — приговаривал Николай Семенович, тем временем затаскивая меня к уже накрытому столу, вокруг которого суетилась Вера Андреевна.
— Сереженька! — всплеснула она руками. — А похудел-то как!
— И что, плохо мне разве? — усмехнулся я.
— Нет, не плохо. Но похудел же как, — растерялась Серегина мать.
— Да ты не причитай, мать, а к столу зови, раз похудел, — оживленно крякнул от предвкушения Николай Семенович.
Меня усадили за стол и принялись накладывать еды. От картошки я отбился, но суп и котлету пришлось съесть.
— Я тебе не наливаю, мал еще! — хохотнул собственной шутке Николай Семенович. — А вот мы с мамкой за успех твой обязательно выпьем. Правильно, мать?
Вера Андреевна счастливо кивнула, тайком утирая слезы радости, и он принялся разливать в мелкие рюмочки размером чуть больше наперстка какую-то тягучую наливку, явно домашнюю.
— Да погодите! — сказал я. — Нет еще успеха. Не за что пока пить.
— Ну как же! А аспирантура? Это ж надо такое учудить — у нас в семье скоро свой академик будет!
— Давайте я сначала все расскажу? — предложил я. — А вы сами посмотрите и скажете, что нет еще никакого успеха.
И я кратко пересказал развитие последних событий. Начиная от суда, моего увольнения, поездки в Москву и чертовой инструкции, о которой говорила заваспирантурой.
— Так что теперь у меня остается единственный выход — ехать в село, — подытожил я.
За столом воцарилось ошеломленное молчание. Родители Сергея явно такого не ожидали и теперь сидели, полностью деморализованные, пытаясь принять это сообщение.
— Но как же так? — растерянно сказала Вера Андреевна. — И куда ты теперь?
— Поеду куда-нибудь, — пожал плечами я. — По большому счету, мне все равно. В аспирантуре сотрудница посоветовала в ФАП идти. Мол, возьмут с руками и ногами. И будет у меня нужная бумажка…
— Ну так-то все правильно, — задумчиво кивнул Николай Семенович, — но деваха та не совсем в теме.
— В каком смысле?
— Да в прямом! — припечатал Серегин отец. — Сидит там в своем кабинете и знать не знает, что для работы в ФАПе нужно аккредитацию проходить.
— Ты хочешь сказать, что врач с высшим медицинским образованием не сможет ставить капельницы и уколы? Проводить первичные манипуляции?
— Сможет, — упрямо кивнул Николай Семенович, — но бумажка про аккредитацию все равно нужна. Я понимаю, что глупо. Но это примерно, как с этой твоей инструкцией. Есть бумажка, и надо, чтобы все соответствовало. А противоречит ли это все здравому смыслу или нет — уже дело десятое.
— Коленька! — пискнула со своего места Вера Андреевна, которая все это время сидела тихо, как мышь, и слушала наш разговор, но наконец не выдержала. — Сделай что-нибудь! Я не хочу, чтобы мой единственный ребенок ехал пропадать в село!
— Вообще-то это и мой ребенок тоже, — сварливо огрызнулся Николай Семенович, — если только ты все эти годы не скрывала от меня истинное положение дел.
Он хохотнул, а Вера Андреевна покраснела и замахнулась на него полотенцем.
— Уймись, мать, — вздохнул Николай Семенович. — В село он уедет не навсегда, а на каких-нибудь полгода-год. Я правильно понимаю?
Он посмотрел на меня испытующе и одновременно с надеждой.
Я кивнул:
— Правильно. Может, хватит и месяца. Мне для вступления в аспирантуру просто справка нужна.
— Ну вот видишь, — сказал он Серегиной матери. — Так что прекращай ныть.
— Я не ною! — упрямо нахмурилась Вера Андреевна. — А нечего ему там, в селе, делать! В глуши! Там же народ пьет по-черному! А Сережа у нас интеллигентный! Еще убьют там, а мы даже и не узнаем!
И она заплакала.
Мы с Серегиным отцом переглянулись.
— Так, Верунь, — буркнул Николай Семенович деловым тоном, — у тебя совсем что-то котлеты остыли. Давай-ка подогрей нам, и мы с тобой по пятьдесят граммов таки накатим. А то котлеты совсем холодные, и ребенок голодный останется. Смотри, как исхудал, бедняжка.
После слов о моей голодной смерти слезы Веры Андреевны моментально высохли. Она резво вскочила на ноги, схватила злополучные котлеты и унеслась разогревать на кухню.
— Так что ты там опять натворил? — тихо спросил Николай Семенович, чутко покосившись на дверь, не слышит ли Серегина мать. — Никогда не поверю, что в Казани ни в одной больнице ставки для хирурга найти нельзя. Даже в скорой.
Я очень коротко, в двух словах, дополнил свой рассказ стычкой с Хусаиновым, моей победой и позицией Харитонова. Про Мельника решил пока ничего не говорить. У Серегиного отца сердце слабое, непонятно, как он на все это отреагирует.
— Мда. Дела, — задумался после моего рассказа он. — Тогда ты прав, остается только в село ехать.
— Ну вот, — кивнул я.
— Причем не в Татарстане, — добавил он, и я опять согласно кивнул, так как и сам так думал.
— Лучше ехать в Марий Эл, — улыбнулся каким-то своим мыслям Николай Семенович. — Там деревень много, места глухие. От начальства далеко. Врачи туда ехать не особо любят, это не Крайний Север, зарплаты маленькие, но тебе для справки вполне нормально будет. Или на заработки хочешь? Тогда в Москву надо или в Арктику.
— Зарабатывать я буду, и хорошо, бать, но не сразу, — проговорил я. — Для этого нужно хотя бы поступить в аспирантуру. То есть в моем случае — на соискательство. А для этого какое-то время придется перебиваться тем, что есть.
— Ты за это не переживай! — вскинулся Николай Семенович. — У нас с матерью есть накопления. Небольшие, правда. Но на жизнь на какое-то время хватит. И телевизор еще можно продать. И мою машину…
— А у меня золотые серьги есть, бабушкины! Антиквариат! — в комнату влетела Вера Андреевна, которая явно подслушивала.
— Где котлеты? — свирепо рыкнул Николай Семенович, и она унеслась обратно.
— Поговорить даже не дадут, — возмущенно пожаловался он. — Житья от этих баб нету. Ты-то хоть с бабами будь поосторожнее. А то будешь как я вот.
— И что, плохо тебе? — возмущенно воскликнула Вера Андреевна, которая внесла злополучные котлеты и все прекрасно слышала.
— Не жалуюсь! — крякнул Николай Семенович. — Вот только житья иногда не даешь!
— Бедненький! — язвительно поддела его Вера Андреевна.
— Уже почитай сорок лет так маюсь, — сокрушенно вздохнул Николай Семенович.
Они сердито уставились друг на друга, какое-то время свирепо играли в гляделки, потом не выдержали и расхохотались.
— Садись давай! — кивнул супруге на стул Серегин отец и поднял рюмочку. — За твой будущий успех в науке, Сережа!
Он хлопнул рюмашку и принялся заедать котлетой.
— Я в тебе даже и не сомневаюсь! — добавила Вера Андреевна и пригубила тоже.
— А теперь послушай меня, сынок, — сказал Серегин отец. — Ехать тебе надо не в ФАП, а в обычную амбулаторию. И выбирать не простое забитое село, а хотя бы райцентр. Потому что кто его знает, сейчас вышла инструкция, что без работы в больнице нельзя, а пока ты диссертацию свою допишешь — выйдет вторая, где будет написано, что если ты хочешь защищаться по хирургии…
— По нейрохирургии, — перебил его я.
— Тем более! — кивнул он. — Тебе нужно работать именно в отделении нейрохирургии. Понял мою мысль?
Я понял. Отец был абсолютно прав.
— И я еще тебе так скажу. — Нахмурившись, он полез в ящик за спиной, немного там пошуршал и вытащил пухлый блокнот. — Верунчик, где мои очки?
— Сейчас! — засуетилась Серегина мать и торопливо принялась искать очки.
Наконец, они были найдены и водрузились на нос Николая Семеновича. Он принялся листать блокнот.
— Сережа, ты ешь пока, — шепнула она, — а то остынет. Он долго искать будет.
— Вот, нашел, — сказал Николай Семенович. — Игошин Леонид Ксенофонтович. Вот он-то мне и поможет.
Он взял телефон и принялся набирать номер, тщательно сверяясь с записью в блокноте, а Вера Андреевна тем временем подсовывала мне самые вкусные куски.
— Ешь, сынок. Когда ты в том селе и поужинаешь теперь нормально, — всхлипнула она.
— Але! Это Леня? — заорал в трубку Николай Семенович. — Леня, это ты? А?
В трубке что-то пробулькало.
— Да! Это я!
В трубке опять пробулькало и затем щелкнуло.
— О! Так тебя лучше слышно, — обрадовался Николай Семенович и стал говорить чуть тише. — Слушай, Ленька, мой сынуля решил в село ехать, в амбулаторию хочет.
Он помолчал, слушая, и вдруг встрепенулся:
— Как зачем? Он в аспирантуру поступает! В Москву, между прочим, а там справка нужна, что он в селе работает.
Он опять умолк, выслушал и замотал головой:
— Что? Нет, Лаишевский район не подходит. Зеленодольский тем более!
Снова прислушался.
— Да погоди ты! Если бы он хотел там, я бы тебе не звонил, Леня! Нет, ему в Татарстане не надо. Вот лучше Марий-Эл. Или что-то рядышком. И чтобы недалеко от нас было!
В трубке что-то прощелкало.
— Ну вот так! — опять повысил голос Серегин отец. — Да тема диссертации у него такая, что лучше Марий Эл. Да кто их, в этой Москве, знает, почему они детям такие темы диссертаций дают! Так поможешь? Что? Ну замечательно! Значит, мы завтра к тебе подъедем. К десяти? Когда? В двенадцать лучше? Ну хорошо. Будем. Добро!
Он выключил телефон и посмотрел на нас с видом Карлсона, который только что укротил домомучительницу фрекен Бок.
— За это надо выпить! — провозгласил Серегин отец и разлил им с матерью еще по одной. — Поедешь в Марий-Эл, сынок. В райцентр.
А я улыбнулся. Кажется, жизнь налаживается.