...два... 030 - 28 Января 2026 - Персональный сайт

Главная » » ...два... 030

19:24

...два... 030

...

А я продолжил:
- Маруся, а после того как вы сдадите документы, мы можем немного поговорить? Про вашего отца. Для меня его смерть стала большой неожиданностью и потрясением. Я теперь даже не знаю, что и делать. И как быть со статьей. Материал-то собран и статистически обработан.
- Ну так вы можете опубликовать ее, но имя его указать в черной рамочке, - подсказал кто-то из других соискателей.
Я оглянулся - к нашему разговору прислушивались многие.
Марусе это тоже явно не понравилось. Но она все еще колебалась.
И я добавил:
- Там есть два момента, которые я сам интерпретировать вряд ли смогу. Сергея Николаевича больше нет. Так, может, вы посмотрите и поможете правильно обобщить результаты?
- Я? - удивилась она.
- Ну да! Вы! - торопливо заговорил я. - Сам я не справлюсь. Сергея Николаевича нет. А привлекать чужого человека как-то неэтично по отношению к его памяти. А вы уже кандидат наук, так что всяко лучше меня сориентируетесь.
- Но я же… - задумалась Маруся; видно было, что ей и хочется, и колется.
Все-таки я ее воспитал правильно.
Но сейчас мне нужно было побольше ниточек, что связывают нас. Иначе она сдаст документы и навсегда уйдет из моей жизни.
И я добавил:
- Ну конечно, вы должны стать соавтором! Вы просто обязаны! В память о Сергее Николаевиче! Я думаю… да нет же, просто уверен, что он был бы согласен с моим решением.
- Но…
- Он всегда ставил вас мне в пример! И как врача, и как человека! - горячо произнес я, и Маруся вспыхнула от удовольствия.
Она повернула ко мне лицо, и глаза у нее были полны непролитых слез:
- Он говорил обо мне?
Дочь произнесла это таким радостно-неверящим тоном, что у меня аж защемило в груди. Все-таки мы с ней всегда были очень близки, а моя скоропостижная женитьба на Ирине разделила нас, сделала почти чужими. И отца ей явно не хватало.
- Он постоянно только о вас и говорил! - убежденно ответил я.
- А что именно? - Маруся меня аж за руку схватила, заглядывая в глаза.
- А давайте, после того как сдадим документы, где-нибудь попьем кофе, всего полчасика, это не займет много времени, и я вам в спокойной обстановке все расскажу? - предложил я и добавил: - А еще у меня есть его книжка. Старый учебник по нейрохирургии, который он мне дал поработать. Если хотите, я могу потом отдать вам его.
- Хочу! - радостно вспыхнула Маруся и, поняв, что слишком бурно отреагировала, смущенно добавила: - Понимаете, Сергей, так вышло, что у меня же почти ничего от него не осталось на память. Мы с ним в последнее время мало общались. А когда отец умер, его новая жена даже не дала нам с братом взять хоть что-нибудь из его вещей. Даже фотографии ни одной не оставила! Даже его чашку!
Ну, Ирина! Ну, жаба болотная! Я тебе еще припомню!
От таких новостей я был готов рвать и метать. Но усилием воли взял себя в руки, чтобы на моем лице даже тени эмоций не проступило. И вслух я сказал совершенно другое:
- Значит, договорились. Тогда сейчас сдаем документы и идем пить кофе. Там обсудим. И еще обязательно обменяемся электронными почтами и телефонами. Потому что статью нужно сдать вовремя.
- Сроки горят? - деловито спросила Маруся. - И в какой журнал планировали?
- Еще вроде не сильно, но откладывать не стоит, — заметил я и пояснил: — Сергей Николаевич хотел в «Вопросы нейрохирургии». Он сказал, что его там без очереди поставят.
— Первый квартиль, — одобрительно кивнула Маруся, — но требования там, конечно, суровые.
— Так мы же вместе будем, — улыбнулся я, чтобы приободрить дочь.
Тут как раз подошла Марусина очередь сдавать документы, и она вошла в кабинет, где находился отдел аспирантуры и докторантуры.
Мы же остались ждать. И Марина Носик сразу же вцепилась в меня:
- Ты что, бросишь меня сейчас? Я думала, мы в Третьяковскую галерею сходим. Или на Красную площадь. А вечером можно было бы в театр сходить… в «Табакерку».
- Это дочка профессора! - шепотом, чтобы не слышали другие соискатели, ответил я. - Ты что, не понимаешь разве, что нам с тобой, может, еще сто раз к ней обращаться придется?
- Понимаю, - расстроенно кивнула Носик и шмыгнула носиком.
А я подвел черту под разговором:
- Марина, ты взрослый человек. А у нее только что умер отец. С которым она давно не общалась. А у меня есть его книга с пометками его рукой и недоработанная статья. Как ты думаешь, как я должен поступить, чтобы было по совести? Как бы ты на моем месте поступила? Поддержала бы человека в горе или пошла бы в театр?
Мой подход был верным. Я уже успел изучить Носик, и понятие совести и справедливости у нее было гипертрофировано. Чем я и воспользовался. При этом угрызений совести я не испытывал совершенно, ведь на кону стояло общение с дочерью. Единственный шанс от судьбы! И я им воспользуюсь. Профукать нельзя!
Маруся вышла из кабинета буквально через пару минут.
Она улыбалась.
- Я вас жду, - обратилась она ко мне и устроилась у стеночки, уткнувшись в телефон.
- Сережа, тогда иди первым - предложила справедливая Носик и пропустила меня вперед. А затем, не удержавшись, подчеркнуто грустно добавила: - Мне-то уже спешить некуда.
- Спасибо! - поблагодарил ее и торопливо вошел в кабинет.
Это было узкое неудобное помещение, до самого потолка которого высились стеллажи с папками. Их было столько, что я ужаснулся — и как здесь можно хоть что-то найти? Оставшееся пространство заполнили пара письменных столов и многочисленные вазоны в огромных кадках и без оных. Для воздуха и людей места уже не оставалось.
За главным столом сидела очень полная пожилая женщина в очках и с выщипанными в тоненькую ниточку бровями. Поверх пиджака у нее была накинута видавшая виды жилетка-телогрейка (в кабинете стояла прохлада).
Женщина посмотрела на меня и спросила усталым голосом:
- На какое отделение? Откуда вы?
- Нейрохирургия, - ответил я. = Из Казани.
Она тяжело вздохнула, поправила очки и, глядя прямо на меня, произнесла:
- Молодой человек, у нас на нейрохирургию уже четырнадцать человек на место. Как с ума посходили в этом году. Причем все закончили московские вузы. А вот на малую хирургию почти нет конкурса.
- Нет, спасибо, я хочу на нейрохирургию, - категорически покачал головой я.
- Да поймите же! - терпеливо, словно маленькому, принялась разъяснять мне заведующая аспирантурой. - Там на конкурс идут соискатели, которые окончили вузы с красными дипломами. Кроме того, они еще во время учебы ездили по конференциям, много выступали и писали научные статьи. Так что для них поступление - чисто формальное мероприятие. Потому что их давно уже научные руководители себе выбрали и ждут. Понимаете?
- Понимаю, - ответил я.
- Подаем на малую хирургию? - просияла она, довольная, что так ловко убедила провинциала и теперь у нее все квоты Министерства образования будут закрыты.
- На нейрохирургию - упрямо покачал головой я.
— Давайте ваши документы, — нахмурилась заведующая. Настроение у нее резко ухудшилось.
Я протянул папку. Она принялась извлекать листы и сверять их со списком в инструкции. И вдруг подняла голову:
— Простите, а вы где работаете? Здесь, в характеристике от профсоюза, написано, что вы проработали в Казанской городской больнице до октября 2025 года. А сейчас где работаете? Я характеристики с нового места работы что-то не вижу.
— Массажистом, — пришлось признаться мне, хоть и не хотелось.
— В смысле, массажистом? — Глаза заваспирантурой округлились, и она стала похожа на удивленную канарейку.
— В прямом, — ответил я. — Делаю массажи. Причем хорошо делаю. Могу и вам сделать. Бесплатно.
— Да погодите вы! — сердито фыркнула заваспирантурой и обратилась к девушке, которая сидела за компьютером с двумя мониторами: — Клара, что там в последней инструкции из ВАКа сказано было?
— Что аспиранты и докторанты должны работать в больнице, ВУЗе или в научно-исследовательском учреждении, — ответила Клара, не отрываясь от монитора.
— Вот! — укоризненно произнесла заваспирантурой и для дополнительной аргументации подняла палец. — Я же помню, что что-то такое точно видела! Вы понимаете, что без официальной ресурсной базы для проведения научных исследований никто вас к защите диссертации не допустит? Никогда! Да меня же потом спецсовет с потрохами сожрет!
— Почему? — удивился я. — Теоретически я же могу и из Росстата брать данные? Это мое дело!
— Уважаемый! — насмешливо фыркнула дама. — Есть инструкция! Даже если предположить, что вы настолько потрясете своим научным открытием спецсовет и на защите, как говорится, за вас все хором бросят белые шары, в ВАКе вашу диссертацию не пропустят. Стопроцентно!
— К-как? — пробормотал я.
На моих глазах рушился мир, надежды на дружбу и общение с дочерью. И с сыном.
— П-почему не пропустят?
— Потому что есть инструкция! — устало ответила заваспирантурой, сняла очки и потерла переносицу. — Я вам это сразу говорю, Сергей. Найдите нормальную работу в больнице, в любой больнице, даже в самой захудалой, и мы только рады будем принять у вас документы. Нет, не принять документы у вас я не имею права, но вы же сами все понимаете…
Я понимал. Великая Бюрократическая Система, итить ее!
Есть дурацкая инструкция, которую сочинил очередной эффективный менеджер. А их нынче, этих недоученных кризис-менеджеров с великими амбициями, развелось больше, чем простых профессионалов. И эти паразиты вытеснили уже почти всех более-менее нормальных специалистов практически во всех отраслях. И продолжают вытеснять дальше, не гнушаясь никакими средствами для достижения целей. Сочиняют инструкции, приказы, правила. Но совершенно не смотрят, адекватные ли эти бумажки или так — филькины грамоты, которые только тормозят работу.
И ничего не поделаешь. Система. Причем такая, что раздавит и не заметит. Не то что моя Системочка…
У меня аж в глазах потемнело.
— Ну не расстраивайтесь вы так, — попыталась успокоить меня заваспирантурой. — Найдите работу по специальности. По нейрохирургии.
— Я не знаю, что и делать, — тихо проговорил я, почти равнодушно наблюдая, как мой новый мирок рушится прямо на глазах.
— Да что, в Казани больниц нет?
— Понимаете, у меня с завотделением конфликт, — тихо пояснил я. — И он поклялся, что я работу в Татарстане не найду.
— Так что, в другом городе нельзя найти?
— Из любой больницы сначала позвонят ему и спросят, — обреченно ответил я.
— Так езжайте в село! — вдруг подала голос Клара. — Тоже мне проблема! Поработаете там пару лет, пока диссер наваяете. Оттуда уж точно звонить никуда не будут. Выберите самое забитое село и мотайте туда. Пересидите, защититесь, потом вернетесь и поставите их всех на место.
— Клара, вы чудо! — У меня словно глаза открылись.
Но все же оставался один вопрос, который нужно было уточнить. И я спросил:
— Если я, грубо говоря, завтра поеду в село в больницу…
— В ФАП, — подсказала опять Клара. — Сейчас есть госпрограмма, и ФАПы хорошо поддерживают. Вам там, в селе, еще и жилье дадут, и подъемные. Плюс ипотеку можно под маленький процент брать. Особенно арктическую.
— Да. Поеду в ФАП, — согласно кивнул я. — Но может пройти и неделя, и даже две. А документы вы прекращаете принимать через три дня.
— Все верно, — подтвердила заваспирантурой. — Но вы же можете поступить хитрее. Подать документы не в аспирантуру, а на соискательство. Зато и временных рамок у вас тоже не будет. И главное — там никакого конкурса нет.
— Спасибо! — радостно воскликнул я и добавил: — Тогда вернусь через неделю-полторы. А папку мою, пожалуйста, все-таки возьмите. И мой реферат отдайте или профессору Илларионову, или академику Шольцу. Это по их направлениям я хочу проводить исследования. Может, кто-то из них меня и возьмет, когда почитает.
Заваспирантурой неуверенно кивнула, явно сомневаясь в моей способности поразить научной новизной профессора Илларионова или академика Шольца, но, главное, документы приняла:
— Хорошо, — усмехнулась она, но потом со строгим видом добавила: — А на папке, вот смотрите, пишу сверху простым карандашом: «Обещал привезти характеристику и справку с места работы через одну-две недели». Так что не подведите меня, Сергей.
— Привезу! — поклялся я. — Спасибище вам огромное! Вы золото, а не человек!
И с этими словами я выскочил из кабинета.
— Все нормально? — шепнула Носик, устремляясь в кабинет после меня.
Я кивнул. Не хотел ее пугать. Пусть сдает документы нормально.
Маруся меня ждала. Стояла у стенки, не обращая внимания на возню во взволнованной очереди и шум.
— Куда идем? — спросила она, выключая телефон.
И тут я не выдержал:
- Маруся! - проговорил я, еле сдерживая волнение. - Я же был очень близким учеником вашего отца. И когда его хоронили, даже не знал об этом. А я так хочу отдать дань его памяти за все, что он сделал для меня! Понимаете?
Мой голос аж дрогнул, и Маруся это уловила. Ее глаза были полны слез.
- Маруся! Давайте сходим к нему на кладбище! Я так хочу увидеть его могилу! - выпалил я. - Давайте прямо сейчас! Только зайдем в магазин. Я цветы куплю. А то я же не смогу потом с этим жить!
Ответ меня поразил - Маруся резко побледнела, всхлипнула и тихо произнесла:
- Но там нет никакой могилы - его не похоронили…g

...

===

Глава 7

— К-как это нет? — выдавил я, после того как минуты две приходил в себя.
Мысли взорвались в голове фейерверком. Как это? Неужели я не умер? А почему тогда нахожусь в теле Сереги из Казани? А может ли такое быть, что мы с Серегой поменялись местами? Хотя нет, тогда бы вопрос о моей смерти вообще не стоял. А как же тогда? Непонятного было столько, что у меня аж голова закружилась. Чтобы не упасть, я в изнеможении прислонился к стене.
— Вам плохо, Сергей? — испуганно спросила Маруся. — Вы побледнели сильно. Может, воды дать?
— Дайте, — тихо сказал я хриплым и словно чужим голосом.
Губы не слушались и были словно деревянными.
— Вот. — Маруся протянула поллитровую бутылочку воды, предварительно сняв крышечку и протерев горлышко салфеткой. — Я просто пила уже.
В бутылке оставалось примерно половина.
— С-спасибо, — пробормотал я и сделал глоток.
Фух, чуток стало отпускать.
Мда, я-то думал, что тертый калач, такую насыщенную жизнь прожил, и что после попадания меня уже ничем удивить или испугать нельзя. Но ошибся.
Сделав еще глоток, я немного пришел в себя и задумчиво проговорил:
— Но вы говорили, что он умер…
— Умер, — кивнула Маруся, кусая губы.
У меня отлегло от сердца. Не знаю, чего я так боялся — что вернусь обратно в старое и немощное от болезни тело? Или что? Не знаю.
А вслух спросил:
— Почему тогда могилы нет?
— Потому что хитрая дрянь по имени Ирина… Это новая жена отца, — пояснила она, запнувшись, — решила не тратиться на похороны и место на кладбище. И после того, как тело отца сожгли в крематории, развеяла его прах. Якобы по желанию отца.
Я вспыхнул. Никогда я не высказывал таких пожеланий! Но перед Марусей показывать свои эмоции было нельзя — не так поймет. Потому что каким бы я любимым учеником ни был, так убиваться и переживать из-за похорон по сути чужого человека по крайней мере странно.
Поэтому я сделал еще один медленный глоток, взял себя в руки и сказал:
— Ужас какой…
— Да, ужас, — кивнула Маруся. На ее глазах выступили слезы, и она пожаловалась: — Мало того, что похороны не сделала, не дала ни нам с Сашкой, ни коллегам и ученикам попрощаться с отцом, так она еще и… — Она не договорила и всхлипнула.
— Слушайте! — внезапно пришла мне в голову мысль. — Есть идея!
Маруся была вежливой девочкой, к тому же она явно прониклась ко мне доверием, видя, как я отреагировал на известие о смерти ее отца. Видимо, ей и поговорить было не с кем, некому пожаловаться, поэтому она сдержала скептическое выражение, чтобы не обижать меня.
Но я не акцентировал на этом внимание и продолжал:
— Дело в том, что ваш отец перед смертью дал мне ключи от своей квартиры.
— Что-о-о-о? — вытаращилась Маруся. — Зачем?
— Он планировал экспедицию и хотел, чтобы я по необходимости мог из его компьютера брать информацию.
— А Ирина? — удивленно округлились глаза у Маруси, став как тарелки. — И давайте уже на ты? Терпеть не могу эти расшаркивания. И папа не любил.
— Хорошо. — Я слабо улыбнулся и помолчал, прикидывая, сколько можно рассказать. — А я уже один раз ходил туда. Ирина меня видела — застала, когда я копировал данные с компьютера твоего отца.
— С Мальдив?
— Ага. Почему-то неожиданно вернулась.
— Так у нее же проблемы были, — хихикнула Маруся. — Сашка… это мой старший брат, так вот он в суд на нее подал, пришлось возвращаться.
— А по какому поводу подал? — не смог унять любопытства я.
— Дела семейные, — ушла от ответа Маруся.
Мне оставалось лишь кивнуть, хотя было так любопытно, что ой. Но ничего, рано или поздно я выясню все.
— И что Ирина? — не выдержала Маруся. — Не вызвала полицию? Представляю картину.
— Нет, — покачал головой я. — Я объяснил все. И она прицепилась, чтобы я помог перевести деньги за гранты. Но про то, что Сергей Николаевич умер, она не сказала.
— Все ей денег отцовских мало, — презрительно процедила Маруся. — Доила бедного отца, а он из-за своей науки и не видел ничего. Выцедила все, что можно было, и в могилу свела…
Она осеклась, вспомнив, что даже могилы нет.
— В общем, смотри, Маруся, — перевел разговор в конструктивное русло я. — Ключ у меня есть. Узнав, когда Ирины не будет дома, можно пойти туда и забрать его вещи.
— Вещи? — не поняла Маруся. — В каком смысле?
— Ну да! — кивнул я. — Ты же сама говорила, что у тебя даже его чашки не осталось, ничего. Вот и возьмешь все, что надо.
— Но это же называется «проникновение и кража», — нерешительно сказала Маруся, хотя было видно, как ее эта идея увлекла.
— Маруся! — убедительно сказал я. — Кража — это если бы ты, к примеру, влезла в мою квартиру или вон к Марине, например. А так ты просто заберешь то, что осталось от отца. Ты его прямая наследница. А кто, если не ты?
Маруся кивнула. Ее глаза зажглись решимостью:
— Идем!
— Погоди, — остудил ее пыл я. — Представь ситуацию: мы влезли в квартиру, ты собираешь его чашки-плошки, и тут возвращается Ирина. Второй раз навешать ей лапши на уши у меня не получится. Тем более если она увидит тебя.
— Да, ты прав. — Маруся огорчилась и вздохнула. — И что делать?
— У тебя есть номер какой-нибудь ее знакомой, чтобы спросить, где Ирина?
Маруся ненадолго задумалась, хмурясь и кусая губу — была у нее такая привычка с детства, — а затем просияла:
— Тетя Надя!
Она выпалила это и осеклась, чтобы не привлекать к нам внимания:
— Я прямо сейчас позвоню ей!
Но затем ее улыбка увяла:
— А что я ей скажу?
— Если это подруга отца, то ничего нет страшного, если ты, его дочь, решила позвонить и узнать, как дела, — подсказал правильный вариант я.
— Но ты понимаешь… — Она покраснела, немного помялась, а затем все-таки выпалила: — Тетя Надя тогда поддержала отца. Когда он женился на этой женщине, она продолжила с ним дружить.
— И что? — спросил я, хотя прекрасно помнил, как Надежда тогда встала на мою сторону, и мои дети перестали с ней общаться.
— Ну…
— То, что было при жизни, аннулировала его смерть, — убежденно сказал я. — Сейчас его нет и нет никаких былых обид… Ты спокойно можешь ей позвонить и поговорить. Ничего тут нет такого. Она стопроцентно обрадуется. Да и тебе приятно будет поговорить с кем-то, кто дружил с ним.
Маруся нерешительно кивнула.
— К тому же иначе мы никогда не узнаем, планирует ли куда-то Ирина уходить или уезжать.
Последний аргумент оказался решающим: Маруся кивнула и решительно вытащила из сумочки телефон.
— Алло, Надежда? — сказала она в трубку.
Мне было до ужаса любопытно послушать, что они обо мне будут говорить, но все же воспитание победило, и я отошел в сторону.
Недалеко от кабинета аспирантуры и докторантуры я видел кофе-автомат. Сходил к нему и взял два стаканчика эспрессо без сахара. Маруся теперь не могла портить вкус кофе сахаром или молоком. Считала это кощунством.
Когда вернулся обратно, Маруся уже поговорила. Она была задумчива и тиха.
— Это тебе, — сказал я, вручая один стаканчик. — Он без сахара. Ну что, нормально поговорила?
— Более чем нормально, — слабо улыбнулась она. — Тетя Надя меня в гости пригласила. Завтра.
— Пойдешь?
— Пойду. — И добавила: — Спасибо, что подтолкнул меня позвонить ей, Сергей. Давно надо было.
— Да ты и сама хотела. — Я отмахнулся, словно от чего-то несущественного.
— Возможно, — согласилась Маруся. — Но сама бы я уж точно никогда не решилась.
Она немного помедлила, а потом сказала:
— Но главное, что я узнала: Ирины сейчас в городе нет!
— А где она?
— Уехала на дачу. Планирует ее продать, решила оценку сделать.
— Это точно?
— Еще как! — заверила Маруся. — Тетя Надя когда-то хотела сама эту дачу купить. И Ирина ей вчера позвонила, сказала, что сегодня уедет, а когда вернется, цену скажет.
— Ну что ж, отлично, — обрадовался я. — В таком случае — едем!
— Что, прямо сейчас? — растерянно сказала Маруся.
После разговора с Надеждой ее порыв слегка иссяк.
— Ну, не прямо сейчас, — успокоительно ответил я. — Минут пять у нас еще есть. Надо же дождаться Марину и узнать, как у нее дела. И кофе допить.
— А ты уверен, что стоит это делать? — нерешительно спросила Маруся.
— Ты хочешь иметь хоть что-то на память от отца? — спросил я.
Маруся решительно кивнула.
Мы стояли в коридоре. Из кабинета вышла Марина. При виде нас на ее лице появилась радостная улыбка:
— Приняли документы! Все нормально! — Ее аж распирало от радости: — И конкурс на гнойную хирургию небольшой. Три человека на место всего. Не то что на нейрохирургию.
Марина бросила на меня многозначительный взгляд, мол, ага, я же говорила…
Я ободряюще улыбнулся и протянул ей стаканчик с кофе:
— Это тебе.
— Мне? — удивилась Марина. — Но ты же себе взял.
— Нет. Тебе, — усмехнулся я. — Так что пей, и разбегаемся. До вылета полно времени, так что можешь посмотреть столицу. А мне с Марусей быстренько по делам нужно кое-куда съездить.
— Тогда я лучше тебя в номере подожду, мы же продлили до вечера? — решительно сказала Марина и с вызовом посмотрела на Марусю.
Но моя дочь была вся в переживаниях и не обратила никакого внимания на эти взгляды. Марусе вообще было не до Носик и ее поползновений на тушку Сереги Епиходова.
— А там вместе решим, что делать, — закончила мысль Носик.
— Ты уверена? — спросил я. — Ты же первый раз в столице. Съезди хотя бы на Красную площадь, Марина.
Она замотала головой:
— Я так вымоталась и испереживалась, что хочу просто побыть в тишине.
— Хорошо.
Маруся, вдруг начавшая прислушиваться, улыбнулась:
— Ничего страшного, Марина. Вы же будете теперь часто приезжать? Я вам покажу Москву в следующий раз.
И весь вызов куда-то из глаз Носик испарился, она с благодарностью посмотрела на мою дочь.
Марину мы довели до метро, а оттуда, чтобы побыстрее добраться до моего старого адреса, взяли такси. Ехали долго, и в дороге я с упоением слушал, с какой любовью Маруся рассказывала обо мне — о своем отце.
На вахте сидел Николай Михайлович, знакомый вахтер. При виде меня он кивнул, поздоровался и снова углубился в решение кроссворда. А я убедился, что он в порядке: Система не стала паниковать, да и внешние признаки у него улучшились.
Пока поднимались в лифте, Маруся вздыхала и волновалась. Я тихонько сжал ее руку:
— Все будет хорошо, — шепнул я, когда мы поднимались по лестнице. — Вот увидишь.
Отперев дверь, я первым вошел в когда-то свою квартиру.
В нос ударил чужой запах — сладкие духи Ирины вытеснили привычный аромат книжной пыли и кофе. Иранский ковер в холле был на месте, но что-то неуловимо изменилось, словно квартира уже забыла меня.
Маруся чуть потопталась у порога, но я шикнул:
— Быстрее давай заходи, пока соседи не увидели!
Это возымело действие, и она торопливо юркнула в квартиру.
— У нас есть примерно полчаса-час, не больше, — строго сказал я. — Думаю, если Ирина поехала на дачу, она вряд ли будет там ночевать. Поэтому давай искать. И предлагаю начать из кабинета.
Я показал на свой бывший кабинет. Маруся кивнула и первой устремилась туда. Я — следом за ней.
Пыль на полках, знакомые корешки книг — старые советские учебники по нейрохирургии стояли на своих местах. Хоть что-то Ирина не тронула.
— Ой, смотри! — воскликнула Маруся и схватила самодельную вазочку из ракушек, которая всегда стояла у меня на полке. — Это же я папе подарила! Сама ее сделала! А ракушки мы с ним вместе собирали. Когда летом в Крым ездили. Ходили тогда по берегу вдвоем. Мама и Сашка тогда обгорели и остались в пансионате, а мы пошли. Мы всегда с ним вдвоем любили гулять… он мне во время этих прогулок про медицину рассказывал и случаи всякие смешные из своей практики… так я и влюбилась в медицину и решила стать врачом, а потом — ученым…
Она грустно погладила вазочку и поставила ее на место.
— Забирай, — сказал я.
— Но это же я ему подарила! — воскликнула она. — Как я обратно подарок заберу?
— Отца больше нет, — тихо сказал я и добавил: — Ты думаешь, Ирина ее сохранит и не выбросит на помойку?
Маруся кивнула и торопливо сунула вазочку в карман пальто.
Она начала смотреть дальше, а я включил компьютер. Пока он загружался, Маруся издала восхищенный возглас:
— Ой, смотри!
Она вытащила с нижней полки пухлый старый фотоальбом и начала листать его. Я вспомнил его. Тогда были еще пленочные фотографии. И сначала Белла, а потом я их туда складывали.
Маруся выдохнула:
— Смотри!
Я подошел и заглянул — от увиденного у меня аж сердце пропустило удар: с фотографии на меня смотрели все мы, наша семья. Улыбающаяся Белла в синем джинсовом сарафане, я, еще не старый, Сашка, насупленный, в ковбойской шляпе, которую я привез ему из командировки в Америку, Маруся, маленькая, в смешном платьишке с рюшами и белых гольфиках. На голове у нее был огромный розовый бант.
— Это мы в парк Горького ездили, — улыбаясь сквозь слезы, рассказывала Маруся. — Всей семьей. Мама еще была жива.
— Можно я себе сфотографирую? — спросил я. — На память. У меня же тоже ни одной фотографии Сергея Николаевича не осталось.
На самом деле я хотел именно эту фотографию, где Белла и дети.
— Да, конечно, — кивнула Маруся. — Может, лучше, где он постарше?
— Нет. Я эту хочу. Он тут такой счастливый.
Она не возражала, и я сфотографировал на телефон.
Теперь у меня будет наш снимок!
Если бы мне раньше кто-то сказал, что я, достигнув в жизни таких высот, буду воровато сохранять на телефон старые фото и радоваться этому до слез, не поверил бы. Но что поделать, жизнь — такая штука, никогда не знаешь, что дальше будет.
Пока Маруся возилась с книгами, торопливо пересматривая и откладывая некоторые в сторону, я наконец влез в компьютер и ахнул — он был абсолютно пуст! Кто-то тщательно все подчистил, и это явно был не я. В прошлый раз я скопировал на флешку данные, но, конечно же, не все. Все не вместились. Сейчас хотел закончить. Но не успел.
Ирина, Ирина, кого же ты впустила сюда? Вряд ли ты сама это все сделала.
Я вздохнул и выключил компьютер.
— Что там? — рассеянно спросила Маруся.
— Да думал скачать несколько книг, у Сергея Николаевича целая подборка была в электронном виде. И диссертаций. Ничего нет, все удалено.
— Это Ирина все удалила, она никогда не любила моего отца, — печально произнесла Маруся. — Но только он этого не видел. А когда Сашка ему сказал, решил, что мы из ревности. Они тогда сильно рассорились, наговорили друг другу много лишнего. Сашка ушел. И я вместе с ним. После того мы с отцом больше не виделись. Даже с днем рождения друг друга не поздравляли.
Я вспомнил ту ссору, и мне стало стыдно.
Это сейчас я четко видел со стороны истинный характер Ирины. Но тогда был влюблен. Мне казалось, что Ирина — моя лебединая песня. Поздняя и последняя любовь. Я потерял голову, как мальчишка, и очень негодовал, что дети жену не приняли.
А оно вот как оказалось. Иногда надо умереть, чтобы увидеть истину.
— Ты уже все посмотрела? — спросил я. — Взяла, что хотела?
— Да, — кивнула Маруся.
Она немного потопталась и вдруг нерешительно спросила:
— Как думаешь, если я возьму золотые серьги, это будет воровство? — Я не успел ответить, как она горячо продолжила: — Понимаешь, самодельная вазочка из ракушек, альбом со старыми фотографиями, его чашка, пара книг — это не воровство. Этот хлам дорог только для нас с Сашкой, как память. А серьги — золотые. И дорогие очень.
Я смотрел на нее и ждал, что она еще скажет.
И Маруся добавила — сказала то, от чего у меня аж запершило в горле:
— Эти мамины серьги. Папа ей на Новый год подарил. Она их очень любила. А потом, когда женился на Ирине, все досталось ей. Ей, а не мне!
На ее глазах показались слезы обиды.
— Маруся, — сказал я, — конечно, это семейная реликвия. Забирай. Они твои.
Она просияла и спросила:
— Вот только где их искать?
— В спальне, — брякнул я и еле успел замолчать.
Маруся с подозрением посмотрела на меня:
— Откуда ты знаешь?
— Моя мама хранит все золото в спальне, — выкрутился я. — Так что, скорее всего, и Ирина тоже. Все женщины так поступают. Иначе здесь бы мы давно их нашли.
Маруся согласно кивнула и пошла в спальню. А я вышел на кухню.
Немного порывшись в холодильнике, отыскал банки с черной и красной икрой.
— Смотри! — Маруся вошла на кухню и показала мне серьги.
У меня аж сердце сжалось — да, точно. Это был мой подарок Белле. Золотые серьги-подвески с аметистами. Нижние друзы не водянисто-лиловые, а темно-фиолетовые. И сережки не советские, штампованные, а совершенно другие: я привез их из командировки в Цюрих.
— Красивые, — сказал я и, чтобы перевести разговор, добавил: — Маруся, а возьми себе баночку икры? Черную будешь или красную?
— Нет! — нахмурилась Маруся. — Это будет воровство. Поставь на место!
Я хотел спросить, мол, а серьги из золота — это ли не воровство, но она, видимо, прочитав мой взгляд, усмехнулась:
— Одно дело вернуть в семью то, что принадлежит нам. И совсем другое — тырить икру, продукты.
Я улыбнулся, кивнул, мол, аргумент принимается, и с сожалением вернул икру в холодильник. Икру, которую покупал сам, и которую хотелось бы отдать дочери, а не оставлять Ирине.
А милый Робин Гуд в юбке по имени Маруся сказала:
— Теперь уходим!
Мимо Николая Михайловича мы прошли как ни в чем не бывало. Он все так же сидел над кроссвордом, и когда мы поравнялись с вахтой, я кивнул ему как старому знакомому. Он рассеянно кивнул в ответ и снова уткнулся в газету.
Маруся шла чуть впереди, прижимая к груди сумку с добычей. Спина у нее была прямая и напряженная, словно она несла не старый фотоальбом и самодельную вазочку из ракушек, а как минимум бриллианты короны Российской Империи.
Только когда тяжелая дверь подъезда захлопнулась за нами, она выдохнула и обернулась ко мне с совершенно детским выражением на лице.
— Получилось! — выпалила она шепотом, хотя сдерживаться уже было незачем.
И тут ее прорвало. Она расхохоталась, зажимая рот ладонью, чтобы не привлекать внимания прохожих. Я не выдержал и тоже рассмеялся, потому что ситуация и правда была дурацкая: двое взрослых людей тайком выносят из квартиры ракушки и старые фотографии.
Мы пошли по улице быстрым шагом, почти бегом, хотя никто за нами не гнался. Просто адреналин еще не отпустил, и ноги сами несли подальше от места преступления. Если, конечно, можно назвать преступлением то, что дочь забрала память об отце.
У светофора мы остановились, переводя дух. Маруся достала из кармана вазочку и повертела ее в руках. Криво склеенные ракушки, раскрашенные красками, облупившийся лак, неровные детские швы.
— Помню, как клеила, — сказала она тихо. — Мне лет восемь было. Я так старалась. А папа потом всегда клал туда скрепки. Говорил, что это самое красивое хранилище для скрепок в мире.
Она бережно спрятала вазочку обратно, и мы двинулись дальше.
Уже в метро, когда схлынуло напряжение и можно было говорить нормально, Маруся вдруг толкнула меня локтем:
— Ой, расскажу Сашке — он со стула упадет! И будет завидовать.
— Познакомь меня с Сашкой, — попросил я.
— Зачем? — удивилась она.
— Да я столько о нем от Сергея Николаевича хорошего слышал, что ощущение есть, будто мы подружимся.
— Да? — задумалась Маруся. — А давай! Такое приключение обязательно нужно обмыть. Сашка тоже в Чехии сейчас, но собирается приехать через месяц. — Она вздохнула. — Будет годовщина по маме. Мы всегда в этот день собираемся. Ходим на могилку, а потом сидим где-нибудь в ресторанчике. Вспоминаем. Традиция у нас такая.
У меня защемило в груди. И я спросил:
— А уместно будет, что чужой человек…
— Ты нам не чужой! — рассердилась Маруся. — Ты его ученик. И полный тезка к тому же! И если хочешь, мы с Сашкой будем рады!
Мы обменялись электронными почтами и номерами мобильных, и разошлись.
Я шел по мокрой улице, и мое сердце пело! Я задружился с дочерью и скоро встречусь с сыном! Пусть так, пусть они не знают, кто я на самом деле. Но зато я знаю, и теперь они будут у меня под присмотром. И с Сашкой надо задружиться покрепче, а то что-то он в своих бесконечных женитьбах и разводах совсем заигрался.
Но на то я и отец, чтобы вернуть его на путь истинный. Из-за собственной глупости, из-за увлеченности Ириной, я упустил их, потерял собственных детей. Так что сейчас буду наверстывать.
Я улыбнулся и поправил лямки рюкзака. Там, в карманчике, лежал блокнот с моими записями, который я незаметно прикарманил. И я уже знал, куда его применить.

Глава 8

Я шел в сторону метро, и в голове все еще звучал голос Маруси: «Мы с Сашкой будем рады!» Через месяц я увижу их обоих на годовщине Беллы, теперь у меня есть ниточка. Тонкая и пока очень хрупкая, но зато настоящая.
Сырой воздух густо пах прелой листвой и выхлопными газами. Обычный осенний вечер, но для меня он был особенным и оттого приятным.
И в такой момент, приземляя меня, внезапно завибрировал в кармане телефон. Я принял вызов и услышал в трубке знакомый голос:
— Епиходов! Это я! Не бросай трубку! — сразу пошла в атаку Лейла Хусаинова.
— Не бросаю, — ответил я, останавливаясь у витрины какого-то магазина. — Слушаю тебя.
— Как дела? Что делаешь?
Вопрос прозвучал слишком небрежно, почти наигранно. Я уже знал Лейлу достаточно, чтобы понять: ей что-то нужно.
— В Москве. Документы подавал в аспирантуру.
— В Москве? — Голос у нее дрогнул и прозвучал как-то хрипло. — Серьезно? Ты сейчас в Москве?
— Серьезно.
— Ага, конечно. Слушай, Епиходов, если не врешь, приезжай ко мне. Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. — В ее голосе проскользнула тревога.
— Ты же еще в клинике Ройтберга сейчас? — уточнил я.
— Да. Скажешь на ресепшене, что к Хусаиновой. Я предупрежу, тебя пропустят.
Я посмотрел на часы. Носик ждала в хостеле, но день только перевалил полдень… а голос Лейлы звучал так, будто вопрос жизни и смерти. Хотя у Лейлы во всем вопрос жизни и смерти.
— Буду через полчаса, — пообещал я и отключился.
До клиники добирался на метро — с одной пересадкой на «Третьяковской», потом пешком от «Маяковской». Пока ехал в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле и думал о том, как странно переплетаются нити судьбы. Переночевал в одном номере с лидером профсоюза бывшего места работы, утром подал документы в аспирантуру и заново обрел дочь, а теперь еду к девушке, которую недавно спас от смерти. И все эти люди каким-то образом связаны с моей прошлой жизнью, о которой никто из них не знает.
В до боли знакомом холле клиники я подошел к ресепшену. Улыбчивая девушка в форменном костюме выдала гостевой пропуск, едва я назвал имя Лейлы и показал паспорт.
— Она вас ждет, Сергей Николаевич. Третий этаж, палата триста двенадцать. Лифт направо.
Я кивнул и пошел к лифту, стараясь не глазеть по сторонам. В прошлый раз я пробирался сюда как вор — через служебный вход, с поддельным пропуском, чтобы скопировать данные с компьютера в своем бывшем кабинете. Тогда меня чуть не застукали Михайленко с Лысоткиным, и пришлось прятаться в шкафу. Сейчас все было иначе: гостевой бейдж на груди, официальный визит к пациентке. Все-таки была своя прелесть в легализации визита.
Я прошел через вестибюль мимо флегматично перебирающей струны арфистки. У меня вся жизнь с ног на голову за эти дни, да что там говорить — две жизни! И только в этой клинике ничего не меняется — все такая же респектабельная обстановка и невозмутимая арфистка в холле.
Коридоры стационара показались мне такими же тихими и ухоженными, как и холл внизу. Никакого запаха хлорки, никаких каталок с капельницами, никаких измотанных медсестер. Другой мир в сравнении с казанской Девятой городской больницей.
Палату триста двенадцать я нашел без труда. Постучал и, услышав «входи, Епиходов», толкнул дверь.
Лейла сидела на кровати, опираясь спиной на подушки. Голова была обмотана свежей повязкой, похожей на модный тюрбан. Она похудела с нашей последней встречи, скулы заострились, но глаза оставались такими же яркими и живыми. И вообще… очень красивая она, эта Лейла.
— Явился! — Она улыбнулась, но вышло натянуто. — Нравится моя чалма?
— Тебе идет, — ответил я, садясь на стул у кровати. — Как самочувствие?
— Голова иногда болит. Особенно по утрам, когда давление скачет. — Она поморщилась. — Врачи говорят, это нормально после такой операции. Еще память иногда подводит. Вчера забыла, как зовут медсестру, которая каждый день приходит. Представляешь? Она обиделась.
— Это пройдет, — сказал я. — Мозг восстанавливается, нейронные связи перестраиваются. Первые месяцы самые тяжелые, потом станет легче.
— Ты так говоришь, будто точно знаешь.
— Знаю. Видел сотни таких случаев.
Она помолчала, разглядывая меня.
— Злой ты, Сергей сын Николая, — притворно вздохнула Лейла и укоризненно покачала головой.
— Жизнь такая, — отмахнулся я. — Ты меня не для светской беседы позвала, а у меня рейс скоро. Что случилось, Хусаинова?
Лейла откинулась на подушки. Бравада слетела с нее, как шелуха, и я увидел под ней измотанную, напуганную девушку.
— Руслан хочет увезти меня в Швейцарию.
— Это… жених твой?
— Он самый.
«Руслан Ахметов», — вспомнил я. Тот самый кретин, который раздавил мои БАДы и обдал грязью из лужи.
— И что в этом плохого? — спросил я осторожно. — Швейцарские клиники считаются одними из лучших.
— Плохого? — Лейла горько усмехнулась. — Епиходов, меня туеву хучу раз пытались убить. И каждый раз все списывали на несчастный случай.
— Я помню. Ты говорила, что это твой сводный брат.
— Амир. — Она кивнула. — Из-за наследства деда. Рубинштейн ему помогает, теперь я стопудово уверена. А сейчас они хотят вытащить меня отсюда, где я только начала себя лучше чувствовать, и отправить в Швейцарию. Где меня никто не знает. Где можно со мной сделать что угодно.
Я смотрел на нее и видел, что она боится. По-настоящему боится, а не истерит, как могла бы избалованная богатая девочка. Я понимал эту девочку — ее хотят убить, и она не знает, как защититься.
— А отчим? Хусаинов?
— Папа Ильнур за. — Лейла скривилась. — Неняшка Рубинштейн его убедил, что швейцарские врачи лучше. Что там у меня будет индивидуальный уход. Все организовано, билеты куплены.
— Когда вылет?
— Послезавтра.
Я потер подбородок, обдумывая ситуацию.
— Лейла, послушай. С медицинской точки зрения перелет после черепно-мозговой травмы — это серьезный риск. Перепады давления в салоне самолета могут спровоцировать отек мозга. Особенно если прошло меньше месяца с операции.
— Вот! — Она оживилась. — Вот именно это я им и говорила! Но Рубинштейн притащил какого-то врача, который сказал, что все в порядке и риски минимальны.
— Риски не минимальны, — твердо сказал я. — Они значительные. Кто твой лечащий врач здесь?
— Ломтадзе Михаил Юрьевич.
— И что он говорит?
— Что лучше подождать еще две-три недели. Но его мнение почему-то никого не интересует.
Я кивнул. Картина складывалась неприятная.
— Лейла, эта клиника — одна из лучших в стране. У тебя здесь круглосуточное наблюдение, современное оборудование, опытные специалисты. Тебя нельзя сейчас перевозить. Это не перестраховка, а медицинский факт.
Она посмотрела на меня надеждой и спросила:
— Ты можешь объяснить это отцу.
— Могу попробовать, но ты же…
В этот момент без стука распахнулась дверь палаты.
На пороге стоял тот самый Руслан Ахметов собственной персоной. Мощно сложенный парень, который не уступал мне в росте. Широкоплечий и в дорогом пальто.
Увидев меня, он нахмурился.
— Это же ты!
— Я, — согласился я, не вставая со стула.
— Что ты здесь делаешь?
— Навещаю пациентку. — Я пожал плечами. — Имею право, как врач, который ее оперировал.
Лейла мгновенно изменилась. Исчезла та живая, искренняя девушка, с которой я только что разговаривал. Передо мной сидела тихая, покорная куколка с опущенными глазами.

Сканирование завершено.

Объект: Руслан Ахметов, 32 года.

Доминирующие состояния:

— Собственничество (81%).

— Раздражение (76%).

— Презрение (74%).

Дополнительные маркеры:

— Расширение зрачков при узнавании (краткосрочное).

— Сжатые кулаки.

— Сужение глазных щелей, напряжение круговых мышц рта.

Так, понятно. Он смотрел на Лейлу не как жених на невесту, а как хозяин на вещь, к которой подошел чужой. И это была не обычная ревность, а что-то иное.
Встав, я повернулся к нему и заговорил, стараясь, чтобы мое возмущение не прорвалось и голос звучал ровно:
— Руслан, я как раз хотел обсудить с родственниками и близкими Лейлы вопрос транспортировки в Швейцарию.
— Че? — Он перевел взгляд на Лейлу и рявкнул: — Ты че ему рассказала, дура?
Девушка поникла еще больше, а я, стараясь сдерживаться, спокойно продолжил:
— Так вот, Руслан. Перелет после черепно-мозговой травмы сопряжен с серьезными рисками. Перепады давления в салоне могут вызвать…
— Да мне по фигу на твое мнение! — рявкнул он. — Ты вообще кто такой? Ты из какой дыры вылез? Какой ты нах врач? Свалил отсюда! Быстро!
— Я тот самый врач, который спас жизнь вашей невесте.
— Это еще неизвестно, мразь! Может, ты ее чуть не угробил! Если с ней что-то случится, ты ответишь, понял меня?
Я не ответил. Молчание бесило его больше, чем любые слова.
Руслан повернулся к Лейле, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, что резко контрастировало с тем, как он обращался к ней минуту назад:
— Солнышко, ну что ты его слушаешь? Мы же все обсудили. В Швейцарии лучшие специалисты, горный воздух, тишина. Тебе там понравится.
— Руслан, я не хочу лететь. — Лейла понизила голос почти до шепота. — Мне здесь хорошо. Доктор Ломтадзе говорит…
— Да что он понимает, твой Ломтадзе! — Голос Руслана снова взлетел. — Рубин все организовал, визы, билеты, клиника ждет. А ты тут капризничаешь из-за какого-то урода! Это он тебе напел, да? — Он ткнул пальцем в мою сторону. — Лейла летит в Швейцарию! И ты ничего не сможешь с этим сделать! Понял? Свали отсюда!
— Руслан, пожалуйста… — тихо сказала Лейла.
— Молчи! — Он резко повернулся к ней. — Я с тобой потом поговорю!
— Пожалуйста, выслушай его, Сергей Нико…
И тут я увидел, как рука Руслана взметнулась…
Шлеп! Пощечина прозвучала хлестко и громко в тишине палаты.
Лейла вскрикнула, схватившись за быстро краснеющую щеку. Глаза девушки заблестели от слез.
Я шагнул вперед и рявкнул:
— Она после ЧМТ, идиот! Ты что творишь?
Он набычился, стиснул зубы и пошел на меня, а мое тело начало рефлекторно подстраиваться под работу в тесноте. Разуму оставалось только удивленно наблюдать: шаг в сторону, спиной к стене, чтобы не дать себя прижать и одновременно закрыть Лейлу; сократить дистанцию до нуля, не позволить ему замахнуться; войти под корпус, поймать в клинч и дернуть к себе, а потом сразу сместиться вбок, туда, где пусто. Я уже знал, как разверну его плечом к койке, собью баланс и посажу на край, перехватывая руку. Дальше — вниз, на контроль, и болевой на запястье, плавный, без рывков, чтобы орал, а не ломался. Все это уложилось в секунду, пока я еще стоял и смотрел ему в глаза, не двигаясь.
Но я не успел ничего сделать, потому что из телефона Лейлы, лежавшего на тумбочке, раздался голос:
— Руслан.
Ахметов застыл.
Голос был спокойным, холодным и очень знакомым. Голос Ильнура Хусаинова.
— Руслан, — повторил голос, — я все видел.
Присмотревшись, я осознал, что Лейла заранее включила видеозвонок. Умная девочка.
— Ильнур Артурович, я… — начал Руслан, и впервые в его голосе прозвучал страх.
— Возвращайся в Казань. Сегодня.
— Но…
— Лейла остается в Москве. Я сам решу, что делать дальше. Мы поговорим, когда ты вернешься.
Руслан побледнел так, что стали видны синеватые жилки на висках. Его руки дрожали.
— Понял, — выдавил он наконец и, не глядя ни на меня, ни на Лейлу, вышел из палаты.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
— Спасибо, папа, — прошептала Лейла в телефон.
— Береги себя, дочка. — Голос Хусаинова чуть смягчился. — Этот врач с тобой?
— Да.
— Хорошо. Дай ему трубку. — Когда я взял трубку, он кивнул. — Здравствуйте, Сергей Николаевич. Что там со Швейцарией? Почему нельзя?
Я объяснил почему, привел все доводы. Он внимательно выслушал, после чего снова кивнул:
— Хорошо. Спасибо. Сделаем, как вы советуете.
И связь оборвалась.
Лейла уронила телефон на одеяло и разрыдалась — тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали под больничной рубашкой.
Я не стал лезть с утешениями. Просто сел обратно на стул и молча ждал, пока она выплачется, потому что иногда лучшая помощь — это присутствие без слов, молчаливая поддержка.
Через несколько минут она вытерла глаза салфеткой и посмотрела на меня. Лицо опухло от слез, но взгляд был уже осмысленным.
— Он не всегда таким был, — сказала она тихо. — Раньше цветы дарил, стихи читал. Даже серенаду под окном пел, представляешь? Соседи полицию вызвали.
Я молчал, давая ей выговориться.
— А потом что-то изменилось. После того как дедушка умер и стало известно про завещание… Руслан стал нервным, дерганым. Начал контролировать каждый мой шаг. Куда пошла, с кем говорила, что в телефоне. — Она горько усмехнулась. — Я думала, это от любви. Что он просто ревнует. А теперь понимаю…
— Что он ждал наследства, — закончил я за нее.
Лейла кивнула.
— Амир — мой сводный брат… Он открыто меня ненавидит. Всегда ненавидел. А Руслан улыбался и говорил, что защитит. — Она сглотнула. — Знаешь, что самое страшное? Я ведь почти согласилась лететь с ним. Еще вчера думала: может, он прав? Может, я параноик?
— Ты не параноик. Твои отказавшие тормоза — это не паранойя.
— Спасибо, Епиходов.
— За что?
— За то, что пришел и за то, что не побоялся ему возразить. — Она слабо улыбнулась. — Но ты зануда, поэтому я надеялась, что ты так и скажешь ему все… как есть. Не станешь поддакивать, как остальные. А еще за то, что не пытаешься меня обнять и гладить по голове, как маленькую.
— Послушай, Лейла, тут ты в безопасности, — сказал я. — Это лучшая клиника для твоего случая. Здесь тебя никто не тронет.
— Знаю. — Она потерла переносицу. — Да и папа Ильнур теперь пришлет охрану, я уверена.
— Это хорошо.
— А ты? — Лейла посмотрела на меня с любопытством. — Что ты вообще делаешь в Москве?
— Документы подавал. В аспирантуру.
— Серьезно? — Она оживилась. — Это же здорово! Будешь ученым?
— Попробую.
— Попробуешь, — передразнила она. — Епиходов, ты мне жизнь спас. Ты можешь все, что захочешь.
Я усмехнулся и поднялся.
— Ладно, мне пора, Хусаинова. Отдыхай.
— Ты когда улетаешь?
— Сегодня вечером.
— Тогда удачи в Казани. — Она помахала рукой. — И позвони, если что. Серьезно, Епиходов. Я твоя должница. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — любая, — ты только скажи. У папы Ильнура длинные руки.
— Запомню, — кивнул я.
— И еще… — Она замялась. — Спасибо, что поверил мне тогда. Про покушения. Все думали, что я сумасшедшая. А ты поверил.
— Я врач. И верю фактам, а не мнениям.
Лейла улыбнулась — впервые за весь разговор по-настоящему, без натянутости.
Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Раздался тихий щелчок, и Лейла осталась с той стороны.
Обратный путь к лифту занял пару минут, но мне пришлось пройти через административное крыло — указатели вели именно туда.
Сначала я услышал смех. Потом увидел группу людей в белых халатах — человек семь или восемь. Они стояли полукругом возле стенда с публикациями клиники, жали друг другу руки, хлопали кого-то по плечу.
В центре внимания был толстяк с блеющим тенором, который что-то рассказывал, размахивая руками. Рядом с ним маячил лысоватый тип с масляной улыбкой, кивавший на каждое слово.
Михайленко. И Лысоткин.
Я замедлил шаг.
— … блестящая работа, коллеги! — донеслось до меня. — Первый квартиль, это же Scopus!
— Революционный подход к нейровизуализации, — поддакнул другой. — Роман Александрович, как вам удалось?
— Годы работы. — Михайленко скромно развел руками, и его щеки затряслись от удовольствия. — Годы кропотливого труда.
Кто-то из молодых врачей держал в руках распечатку. Я разглядел глянцевую обложку журнала и название статьи, удивительно схожее с задуманным мной для публикации. Статьи, написанной на базе моих данных и методики, которую я разрабатывал пятнадцать лет. Базы наблюдений, которую собирал по крупицам, анализируя сотни случаев.
Труд всей моей жизни!
Михайленко сиял, принимая поздравления. Лысоткин стоял рядом, изображая скромность, хотя глаза у него блестели от жадного удовольствия. Эти двое выкрали флешку из моего кабинета, обнулили домашний компьютер и теперь купались в лучах чужой славы. Моей славы.
Меня передернуло, руки сами собой сжались в кулаки, челюсти самопроизвольно стиснулись…
…но я сдержался. Да, я мог бы сейчас подойти к бывшим коллегам, встать перед ними и сказать: «Это мои данные. Моя методика. Вы воры».
Но что дальше? Казанский Серега — никто в этой сфере. Да и вообще никто. У него (у меня) никаких доказательств, да и флэшка, которую я скопировал в прошлый приезд, содержала только часть материалов. Мое слово против их статьи в рецензируемом журнале первого квартиля, против их должностей, против их связей? Они бы посмотрели на меня как на сумасшедшего в лучшем случае, а в худшем вызвали бы охрану. И были бы в своем праве.
Михайленко поднял голову, скользнул по мне взглядом — и посмотрел, как сквозь пустое место. Для него я на самом деле был никем. Случайным посетителем в коридоре.
Я развернулся и пошел к выходу, еле сдерживая ярость.
Ничего. Я подожду. Статья с Марусей для «Вопросов нейрохирургии» — это только начало. У меня есть данные, голова на плечах и время. А у воров рано или поздно земля начнет гореть под ногами.
Я все запомнил.
Холодный воздух ударил в пылающее лицо, когда я вышел на улицу. После уютного тепла клиники ноябрьский вечер показался особенно промозглым. Я отошел в сторону от входа, достал телефон и набрал номер. Мне повезло, я сразу попал на нужного человека.
— Владимир? Это Епиходов. Сергей. Из метро.
— Помню. Слушаю.
— Лейла Хусаинова. Клиника Ройтберга, палата триста двенадцать. Можете присмотреть?
— Есть проблема?
— Была. Жених. Сейчас вроде решилось, но подстраховка не помешает. Потому что есть те, кому она мешает. Недоброжелатели.
— Имена?
— Знаю троих: Руслан Ахметов, Соломон Рубинштейн. И Амир Хусаинов, сводный брат.
— Понял. Возьму на контроль.
Он отключился не прощаясь.
Я убрал телефон и пошел к метро. Всю дорогу до хостела смотрел в черное стекло вагона, не видя ничего — перед глазами стояло сытое лицо Михайленко и дрожащие губы Лейлы после пощечины…
Носик ждала меня в номере. Она сидела на кровати, закутавшись в плед, и при моем появлении вскочила.
— Где ты был? Я тебе звонила, писала, а ты не отвечал! Уже думала звонить в полицию!
Удивительно, но все это была сказано без претензий. Носик искренне переживала.
— Извини, Марин. Нарисовалось срочное дело, а потом я даже не брал в руки телефон.
Она посмотрела на мое лицо, и что-то в ее взгляде изменилось. На место тревоги пришла настороженность.
— Что случилось?
Я молчал несколько секунд, глядя в окно на вечернюю Москву. Огни машин ползли по улице, столица гудела, живя своей жизнью. А у меня перед глазами все еще стояло довольное и купающееся в чужой славе лицо толстяка Михайленко.
— Потом расскажу, — сказал я наконец. — Собирайся, Марина. Нам пора в аэропорт.
Носик кивнула, решив не настаивать. Умная девчонка, чувствует, когда лучше не лезть в душу.
Удостоверившись, что ничего не оставил в номере, я закинул рюкзак на плечо и вышел вслед за Носик, придержав ей дверь.
Пора было возвращаться домой.