...дракон... 179 - 4 Сентября 2025 - Персональный сайт

Главная » » ...дракон... 179

16:11

...дракон... 179

***

===

Глава 867

Хаджар бежал следом. Листья кустов резали ему ноги, но вместо крови на светящуюся дорогу проливались воспоминания о прошлом Хаджара. И чем больше их впитывала тропа среди мистичных, вечно изменчивых джунглей, тем сложнее Хаджару было сделать следующий шаг.
— Не оборачивайся, Хаджар, — кричала бегущая впереди Анетт.
Символы на её теле сверкали все тусклее. Гора, за прошедшее время, меру которому Хаджар не мог определить, приблизилась лишь немногим больше, чем прежде.
Душевная рана, открывшаяся после “первого искушения”, тянула Хаджара вся ниже к земле. Воспоминания, сочившиеся из неё алой кровью, не давала ему свободно вздохнуть.
— Не поддавайся тьме, Хаджар! — кричала Анет.
Её смутный, сверкающий серебром силуэт терялся где-то в листве. Джунгли обступали Хадажра все плотнее. Лианы крепкими путами оплетали его руки и каждый раз ему приходилось прикладывать все больше усилий, чтобы прорваться сквозь их преграду.
Он потянулся внутрь души, чтобы призвать Черный Клинок, но обнаружил там лишь пустоту. А в следующий миг он уже вновь падал сквозь тропу джунглей.
Анетт на этот раз не стучала кулаком сквозь землю, пытаясь пробиться к нему. Лишь что-то показывала и беззвучно открывала рот. Наверное, что-то говорила.
Вновь превратившись в далекую звезду, джунгли сверкнули в последний раз, чтобы оказаться тлеющей сигаретой.
— Я не хотела тебя этим беспокоить, — прошептала она.
Лил дождь. Промозглый, резкий, колючий до невозможности, забирающийся под одежду и холодными “пальцами” щиплющий кожу.
Такой дождь никто не любил, но в этом городе он шел куда чаще, чем светило солнце.
Хаджар его обожал.
Любил смотреть на то, как стекают капли по стеклу окна в палате. Часто, даже слишком часто, он устраивал гонки между двумя каплями и сильно огорчался, когда побеждала та, на которую он не ставил.
А еще он его любил, потому что такой дождь напоминал ему, что он еще, несмотря на все свои проблемы, живой. Дышащий. Испытывающий чувства.
Когда выдавалась возможность напрячь санитара, чтобы тот вывел его на балкон, он долго “трогал” дождь, пытаясь, наверное, дотянуться до чего-то особенного.
— Правда, прости… это было жутко глупо, — сигарета, сверкая тлеющим огоньком, улетела куда-то в сторону огней пока еще не заснувшего города. Её алый свет исчез среди стоп-сигналов бегущих по автостраде машин.
Елена держала в руках те фотографии, что ему прислали на почту. А рядом с ними сиял экран её смартфона. На нем, вереницей, прочитывались десятки смсок с угрозами шантажа.
— Глупо было не сказать, — ответил он.
Поверить в то, что все эти фотографии не более, чем невероятно умелая подделка было легко. Так же легко, как обмануться любой иллюзией, когда и сам желаешь, чтобы ложь и правда поменялись местами.
Тем более легко это было сделать, когда Елена показала из каких именно фотографий были слеплены коллажи.
Что же, он всегда подозревал, что меценат, упрятавший его в уэту больницу, имеет особые постельные предпочтения. Но, тем не менее, даже несколько фотографий, которые показала Елена, могли бы разрушить карьеру этого честолюбивца.
Впрочем, как и многие другие…
— И во-сколько тебе обошлись эти фото? — задал вопрос скрипящий, механический голос.
Елена улыбнулась. Но фоне начавшегося дождя её слезы выглядели заблудившимися каплями. Каплями, которым было не дозволено стекать по столь прекрасному лицу.
— Ты не захочешь этого знать, — покачала она головой.
Внезапно его пронзило воспоминание. Воспоминание о том, как Елена, недавно, попросила посоветовать какого-нибудь не очень языкастого продажника.
Он спросил зачем, а она отшутилась. Но с тех пор приезжала к нему в больницу не на своем любимом белом коне, а на такси.
— Твой Ройс…
— Заработаю на еще один, — отмахнулся Елена.
— Детективы, нынче, такие дорогие?
— Вообще — не очень, — её смех сквозь слезы звучал даже приятней, чем обычный. — Но когда нанимаешь семнадцать детективных фирм, то влетаешь в копейку.
— Семнадцать… рассказала бы — я бы добавил со своей стороны еще три.
— Целых три? — Елена картинно прижала ладонь к сердцу. — Тебе не занимать щедрости, …
Его имя заглушил рев летящего к больнице вертолета. Кажется, везли какую-то очень важную персону. При этом внизу, в глухой пробке на съезде с кольца, стояло сразу три реанимационных кареты.
В этом мире деньги были силой.
Это понимал даже он — калека, который не был способен контролировать собственное тело и чьи слюни утекали через специальную трубку, заведенную за ухо и спрятанную под длинными волосами.
— Нам, наверное, нужно уходить отсюда, — Елена, заправляя выбившуюся прядь, смотрела на приближающего огромного, белого, с красным крестом, железного шмеля.
Её платье промокло и прилипло к телу, подчеркивая линии идеальной фигуры. Стройные ноги, подчеркнутые высокими шпильками, облегало полотно платья с двумя вырезами по самые бедра.
Ветер крепчал и он успел заметить краем глаза, что она была в черном, самом эротичном белье, которое он когда-либо видел.
Хотя, женское белье, которое он видел собственными глазами, ограничивалось грязными тряпками, которые медсестры забирали от вновь прибывших ВИП-клиентов.
В основном — дочерей и жен каких-нибудь успешных личностей, которых откачивали от наркоты, алкоголя или попытки суицида.
Причем последнее — чаще всего.
— Наверное, — ответил все тот же механический голос.
Они развернулись и вместе покинули вертолетную площадку. Попав в бетонный кубик выхода на крышу, в то время пока он ставил коляску на механический пандус, она выжимала копну длинных, черных волос.
Елена никогда их не красила. Ей было и не нужно. Может шутка природы, а может новый виток эволюции — как никак, середина двадцать первого века на дворе, но её волосы были чернее нефти.
Открылись прозрачные двери лифта. Из какого-то невероятно технологичного материала, они подключались к каталкам и превращались в два огромных монитора, отображавших разные жизне-показатели.
Но сейчас они выглядели просто как два серых полотна. Таких же серых, как и пространство над городом. И тот факт, что в них отражалась пара промокших до нитки фигур, казалась ему чем-то метафоричным и лиричным.
Они стояли в неловком молчании. А обычно радостная, маленькая, зажженная звездочка Елена, наматывала мокрые волосы на кулак и старательно выжимала из них воду.
Но было видно, что занята она этим только для того, чтобы не разговаривать.
И, может быть, все, что он мог контролировать в своей жизни, зависящей от дорогостоящих препаратов и аппаратов — лишь одна рука, но это не делало его трусом.
Нет, никто и никогда не назвал бы его трусом.
— То, что ты сказала на крыше…
— Давай сходим на улицу! — нарочито громко, с широкой улыбкой на лице, выкрикнула Елена.
Она всегда так делала, когда хотела перебить его машинную озвучку. Ведь текст, набранный на клавиатуре, это не человек — он не замолкает, когда его перебиваешь.
— На улицу? — переспросил он, но было уже поздно.
Когда открылись двери лифта, Елена оказалась за его спиной и, нагло отключив передаточный механизм, толкнула кресло к центральному лифту и, сколько бы он не матерился и не размахивал рукой, через несколько минут, сбежав от толпы санитаров и двух врачей, пытавшихся заблокировать их в холле, они оказались на улице.
Шел дождь…

Глава 868

Когда в последний раз он оказывался за пределами больничной палаты? Раньше самым дальним его путешествием было расстояние от палаты до гидромассажного отсека, расположенного на другом конце этажа.
Ни на какие другие процедуры он никогда не соглашался. Даже когда чертов меценат привозил ему со всех концов планеты самых именитых врачей, занимавшихся реабилитацией, он просто действовал им на нервы.
Даже те, кто заранее убеждал, что готов к любым нервным срывам, в итоге сдавались и, порой, даже платили неустойку.
Что же, возможно именно ради этой неустойки их и приглашали…
А насчет гидромассажа… нет, он вовсе не питал глупых иллюзий или надежд, но в том помещении играло радио, а сама архитектура создавала невероятную акустику.
Один из подкупленных медбратов специально включал зал для него одного и только по ночам. Именно там он впервые и услышал Елену.
Девушку, которая в данный момент шла рядом с ним по пустынной мостовой. По левую руку плескалась черная, холодная река. Запертая в столь же холодные объятья гранитных набережных, она пересекала весь город, но так и не превратила его во вторую Венецию — как и задумывал основатель северного города.
Они шли в сторону основного и самого известного проспекта города.
Елена, что-то без устали щебеча, забавно чеканила шаг. Кажется, она рассказывала ему про парады или чей-то клип, потому как, согнув локти, умилительно размахивала руками и пыталась маршировать.
Учитывая, что она была одета в дорогущее платье и высокие шпильки, выглядело это несколько сюрреалистично.
Она смеялась, порой выкрикивала что-то, корчила забавные рожицы.
Шел дождь.
Промозглый и холодный.
Он его любил.
Любил так, как мало что в этой жизни. Но в данный момент, любуясь словно светящимися в темноте, зелеными глазами Елены, он страстно желал, чтобы дождь прекратился.
Чтобы закрылись небесные шлюзы, чтобы выглянула луна. Расплавленным серебром засверкали лужи на мостовой, чтобы старинные дома, дворцы и храмы, ослепительно сияли в тихий, ночной час.
В отличии от южной столицы необъятной страны, этот город, все же, порой засыпал. И сейчас, в четвертом часу ночи, сложно было встретить даже бродячего пса, не то, что другого прохожего.
— Боже, ты самый классный собеседник на планете! — воскликнула Елена, чем привела его обратно в чувства.
Он, наверное, вздрогнул бы всем телом от неожиданности, а так лишь смазано пролетел пальцами по клавиатуре.
— Аамроилот, — произнес механическим голос.
— Это ты название для следующего трека придумал, молчун? — несмотря на дождь, Елена не выглядела намокшим полотном художника импрессиониста.
Косметикой она пользовалась лишь лучших брендов, наверняка чем-то водостойким, да и наносила её по-минимуму. Природа щедро наградила нынешнюю звезду всеми качествами, о которых остальные могли только мечтать… разглядывая ценники у хирургов.
В середине двадцать первого века пластическая хирургия добилась тех высот, когда каждый, обладая нужным количеством средств, мог создать себе такой внешний облик, о котором мечтал.
— Нет, ты вообще будешь со мной разговаривать или свежий воздух в голову ударил? — вновь засмеялась Елена.
На этот раз не сквозь слезы, а как всегда — открыто и зажигательно.
— Ты красива, — прощелкал динамик — на технику, в отличии от косметики, вода влияла не самым лучшим образом.
Смех сразу стих. Елена отвернулась и посмотрела куда-то в сторону широкого проспекта. Несколько одиноких машин, ограждение вокруг собора, пара сонных студентов, заснувших на лавке — неподалеку находился университет, некогда выпускавший учителей.
— И как только ты не стал бабником… — прошептала Елена.
— Ну не знаю, — на экране, прикрепленном к креслу, появился смайлик пожимающий плечами. — может это потому, что я двигаю только одной рукой.
— Пока у мужика есть хоть один палец, он не импотент, — наставительно произнесла Елена.
— Извращенка… твоей музыке место в порнофильмах, а не в хит-парадах.
— Если бы я сочиняла для порно, то, поверь мне — это было бы лучшее порно в мире!
— Погоди, меня сейчас снесет на проезжую часть от твоего раздувающегося эго.
— Оно и к лучшему, — показала язык Елена. — может кто-нибудь из водителей поправит твое перекосившееся лицо.
Очередная секундная тишина, а затем взрыв смеха со стороны Елены. У него же это выглядело только как паралитическое подергивание уголков губ и стук кулака о подлокотник.
Так они, представляя из себя весьма жуткую картину, и заливались.
Лил дождь.
Её платье превратилось в какое-то полное непотребство выброшенной из ночного клуба тусовщицы, а его смокинг, висевший тряпьем, в целом… никак и не изменился.
Один комментарий на эту тему и они вновь умирали от дружного гогота.
— Как же хорошо, — Елена закрыла глаза и подставила лицо потокам дождя.
Падали ей на веки, стекали по щекам, а затем сбегали ниже по волосам, которые они только недавно так отчаянно пыталась просушить.
Она улыбалась. Ярко и без всякого стеснения.
Она плакала. Так горько, что он был готов отдать все что угодно только за то, чтобы суметь подняться с этого проклятого кресла.
Собрав всю волю в кулак, он направил её в ноги, но те отказывались сделать хотя бы один шаг вперед. Даже дернуться. Даже просто заныть фантомной болью, как это порой бывало.
Он представлял себе, как поднимется. Как подойдет к ней. Обнимет со спины, заключит в объятья, прижмет и прошепчет на ухо три самых важных слова.
Нет-нет. Вовсе не “я тебя люблю”. Это слишком пошло и избито.
Нет, у мужчины, если он действительно был мужчиной, а не мальчиком, не знавшим пыли извилистых жизненных троп, были совсем другие три слова.
“Все будет хорошо”. “Ты будешь счастлива”. “От всего сберегу”. “Никому не отдам”.
То, что в последствии назовут ложными обещаниями, чего будут боятся как огня, потому что именно эти и многие другие три слова, а не пылкое и юношеское “я тебя люблю”, служили мостами даже через самые широкие пропасти.
И он это знал.
Он все это знал.
Он знал, как прошелся бы губами по каждой соленой дорожке, оставшейся на ей горячих, даже под таким холодным дождем, щеках. Он знал, как зарылся бы лицом в душистые, пахнущие весной, волосы. Как крепко держал бы её чуть выше живота и не давал даже шелохнуться.
И все бы это он делал молча.
Потому что важнее трех слов, всегда и для всех, это тепло. Тепло другого человека. Который не словом, а действием говорит — “все хорошо, я тут, все в порядке, поплачь, но не бойся я упасть. Я здесь — я тебя удержу”.
— Я тебя удержу! — хотел закричать он, но рука так и застыла над клавиатурой.
Слюни текли по трубке, исчезая за спиной. Ноги, сложенные кривой загогулиной покоились в специальных металлических пазах. Скрюченная шея, вывихнутая челюсть, впалые глазницы, мешки под глазами, выпирающие надбровные дуги.
Несимметричный торс с округлой, вогнутой дугой, грудиной.
В мире, где толпы людей боролись за свободы — против “лукизма”, против “сексизма”, за одинаковые туалеты для обоих полов, за еще какой-то бред, отрицающий законы природы, на него старались не смотреть.
Среди равноправных лицемеров, ищущих глубину внутреннего мира, его — чудовище, оставили в белом замке больничной палаты.
Догнивать свой пустой век, который он пытался наполнить музыкой, но с каждым днем проигрывал очередную битву в борьбе с растущей в душе бездной.
— Прости, — Елена утерла слезы и, собравшись, встряхнула плечами. — А давай сходим выпьем?
— Тебе мало дождя?
— Я серьезно! Ты бывал в баре? Хотя, кого я спрашиваю. Вы, затворники, по барам не ходите.
И, смеясь, она направилась вниз по проспекту. Он поехал следом за ней.
Все же, ему нравился её смех сквозь слезы…

Глава 869

Хаджар схватился за единственное, что могло помочь ему не утонуть в этих воспоминаниях.
Протянутая рука, сияющая расплавленным серебром. Почти как лужи на мостовых в каменном центре города, отказывающимся сдаваться терзающим небо башням из хрома и стекла.
— Не сдавайся, Северный Ветер! — голос Анетт был практически не слышен.
Его заглушал шум дождя.
Высокое Небо, он ненавидел дождь.
Почему все, что случалось плохого в его жизни, должно было быть связано именно с дождем.
Проклятье…
Это так банально.
Дождь…
Почему не извержение вулкана, почему не ураган, на худой конец — даже простой ясный, солнечный день. Но нет, все происходило под ритм барабанящих капель дождя.
Такое впечатление, будто у того, кто писал его судьбу, были проблемы с фантазией. Или же, наоборот, слишком дурное и странное чувство юмора.
— Не сдавайся, Хаджар! Борись со своей тьмой! Иначе ты никогда не сможешь выйти к свету!
Реальность перед глазами Хаджара плыла. Так, как если бы он лежал на воде на спине, и, иногда, влага попадала бы ему на глаза.
— Поднимайся, здоровяк! — чернокожая красавица, взвалив Хаджара на плечо, потянула его вверх. — Если не пойдешь сам, я донесу тебя до Горы! И пусть тебе перед Перворожденным будет совестно, что тебя тащила на себе женщина!
Вместе они пошли сквозь утопающие под дождем джунгли. Острые листья продолжали резать ноги Хаджара. И воспоминания проливались на светящуюся зеленым тропу.
Рана на сердце Хаджара, старый шрам, который он заставил себя забыть, открылся еще шире. И только теперь, глядя на то, как “кровь” заливала его тело, он понял смысл волшебных знаков, которые на нем чертили.
Они обрамляли каждую из душевных ран, каждый шрам на поверхности его “я”, который он получил за годы странствий.
Они скрепляли их, стягивали лучше, чем корабельные канаты. Но не могли сдержать тот, что был самым уродливым и большим.
И именно его, впившись когтями, вскрыло это жуткое место.
— Шевелись же ты, белокожий! — рычала Анет.
Она тянула его за собой.
Все дальше и глубже в джунгли.
Хаджар, еле переставляя ноги, смотрел на капли влаги на листьях. Он вглядывался в лужи крови. И, не видя в них своего отражения, находил лишь сцены из прошлого. Прошлого, которое, вместе с болью, выливалось из него.
— Елена… — прошептал Хаджар.
Он споткнулся и в третий раз упал на землю.
— Борись, Северный Ветер! — различил он крик перед тем, как тьма вновь его окружила. — Помни о том, кто ты! Только так ты сможешь выдержать испытание!
* * *
— Испытание… — он моргнул. Они стояли под навесом, прикрывавшим лестницу в очередной подвальный бар. Он слышал, таких было много на этой улице города. Довольно иронично, учитывая её “думающее” название. — О чем ты говоришь?
О чем он говорил?
Учитывая, что ему показалось, будто он увидел в неоновом свете вывески сияющие волшебном светом джунгли, то… в лучшем случае, он начал постепенно сходить с ума.
Говорят, так происходит с альпинистами в горах — из-за перепада давления и разряженности воздуха. Может существует и обратный эффект, когда годами живешь на высоком холме, на девятом этаже больницы, да еще и не выходишь из помещения?
Пальцы молниеносно пролетели по клавиатуре и:
— Не знаю, — ответил механический голос.
— Не знает он… — все так же театрально вздохнула Елена. — если для тебя мое присутствие это настоящее испытание, то как же мы будем смотреть Призрака Оперы?
— Понятия не имею, — пожал плечами анимированные смайлик. — я сделаю вид, что пришел не с тобой.
— Тебе придется очень постараться, чтобы сделать вид, — Елена выделила последние слова. — что ты куда-то там пришел, — на последнем она засмеялась.
Кто-то со стороны счел бы её самым жестоким человеком на свете, но он лишь пару раз стукнул кулаком по подлокотнику — так выражался его смех.
За годы неизлечимой травмы он привык к самым разным формам отношения к себе. До “почтения на расстоянии” от фанатов — наверное, он был единственной звездой мирового масштаба, к которому никогда не пытались проникнуть поклонники или папарацци.
До “ненависти на расстоянии” — даже в середине двадцать первого века еще оставались недовольные жизнью личности. Такие, зачастую, почему-то, становились радикальными националистами, что, в большинстве случаев, приравнивалось к спартанскому фашизму.
Ему не раз предлагали покончить жизнь самоубийством и прочее.
Но если это были лишь две крайности, то середину — самое распространенное явление, составляли “сочувствующие”. Они его жалели. И именно от этой жалости он, чудовище, и прятался в своем белоснежном замке.
А потом ворвалась она — Елена. Человек, который его никогда не жалел. Часто на него злилась. Ругалась. Подшучивала. Смеялась вместе с ним. Что-то рассказывала. Сочиняла музыку. Заботилась о нем, но зная определенную грань, меру.
Ураган в его маленькой, налаженной, катящейся по наклонной, жизни. Или в подобии этой самой жизни.
Трудно определить.
— Что это за бал? — спросил смайлик.
— Понятия не имею, — не задумываясь ответила Елена. — Никогда его здесь прежде не видела.
Они стояли под яркой вывеской с которой струился красный, неоновый свет. Несколько лент свисались всего в две буквы “DH”. Слева от D стояла девушка, с ангельскими крыльями, а справа — парень с хвостом черта и трезубцем.
Они смотрели друг на друга через эти две буквы.
— Бар “DH”… - летели пальцы по клавиатуре. — никогда о таком не слышал.
— Здесь много таких, — Елена первой отправилась вниз по лестнице. — постоянно закрываются одни и открываются другие. Порой — всего на неделю или на две.
— А ты откуда знаешь?
Странно, но у маленького подвального бара имелся механический пандус — площадка на рельсах, которая спускалась по нажатию кнопки.
Именно благодаря ей он смог спуститься следом за Еленой.
— Девушке надо как-то себя обеспечивать, … — мимо пролетела машина из опущенных окон которой на всю улицу орал последний их совместный трек.
— Выбор одобряю! — закричала Елена вслед водителю. — Но ты все равно мудак!
Из окна исчезающего немецкого спорт-кара высунулся средний палец. Интересно, знал ли водитель кому его показывает? Наверное — нет.
— О чем я… ах, да — я работала в таких. Выступала по вечерам. Прибыль делили с баром.
— Я думал, ты работала в баре Булгаков.
— Да, — кивнула Елена и толкнула входную дверь, оформленную в стиле салуна дикого запада. — Но потом туда пришла Лана — её исполнение больше нравилось публики.
— Идиоты…
— Ну, голос у неё действительно был мощнее… Хотя — сейчас уже не важно.
— Ну да — ты ведь теперь звезда.
— Я не об этом, — засмеялась Елена. — бар закрыли.
Пройдя через узкий, тесный тамбур, они оказались в помещении бара. Странно, но Хаджару показалось, будто он уже здесь бывал. Во всяком случае, ему все казалось знакомым, чего просто по определению быть не могло.
— Вон, смотри, свободный столик, — Елена указала на стоящий впритык к барной стойке, круглый столик для двоих.
Он поехал следом за ней, уже жалея, что согласился на эту авантюру.
Он еще не знал, что этот вечер изменит всю его жизнь…

Глава 870

Барной карты на столике не лежало, вместо неё покоилась пирамидная табличка с надписью: “Пожалуйста, подождите пока к вам подойдет официант.”
А с обратно стороны: “Если он к вам не подошел, то и вы не подошли нашему бару. Давайте расстанемся друзьями”
Толи это был худший маркетинговый ход в мире, толи… лучший. Он пока не определился.
— Позволь девушке отлучиться в дамскую комнату, — улыбнулась Елена и, оставив клатч с телефоном на столике, направилась в сторону уборной.
Он не возражал. Может быть и хотел попросить её остаться, но не стал. Он не был трусом и мог посидеть один в незнакомой обстановке.
Ведь не был же…
Вообще, обстановка бара, несмотря на агрессивную цветовую палитру в виде красного цвета, была весьма приятной.
У дальней стены, на небольшой сцене, стояли музыкальные инструменты. Заплатанная, сотню раз чиненная, простая акустическая гитара с табличкой “Малышка”.
Рояль — тоже старый и обшарпанный, который, судя по всему, не раз перевозили и роняли. Наверное этот старичок мог рассказать пару тройку интересных историй из своего прошлого.
На нем, в кейсе, лежала скрипка. Из трех местных аксакалов она была самой старой.
Все остальное оборудование было как с иголочки. Бас, две “электрухи”, ударная установка, пара усилителей и простенькие колонки.
Бар был небольшим и для хорошего звука иного и не требовалось.
Кстати, что удивительно, несмотря на поздний час, народа в баре было достаточно приличное количество. У стена, за угловым столиком, на длинных диванчиках собралась целая компания. В центре сидели юноша и девушка.
— Тим! — крикнул кто-то из-за столика. — А можно я пойду шафером?
— Так, нет Ройс, эту позицию ты задолжал мне, — засмеялся кто-то другой.
Парень же только глупо улыбался и смотрел в глаза своей спутницы.
— Шумят они.
— Да ладно тебе, Проныра, — намного ближе к сцене оказалась еще одна компания. Их было даже больше, чем занятых обсуждением свадьбы.
Среди них, что еще сильнее удивляло, оказалась иностранка. Медная кожа, вьющиеся черные волосы — она явно была уроженкой латинской америки.
— Мы вообще сыграем сегодня или нет? — возмущалась девушка из их компании. Тот редкий случай, когда, по его мнению, девушке шла мальчишеская прическа.
Помимо этих двух, здесь были и другие.
Кто-то так же в компании. К примеру пятерка ребят, которые, как подозревал Хаджар, еще не встретили своего совершеннолетия. Как их впустили в бар — кто знает. Но они пили простой сок и ели яблочный пирог.
Пах тот просто невероятно.
Еще здесь была одинокая фигура мужчины с седыми волосами. В потертом плаще он выпивал за барной стойкой и читал книгу.
Какой-то пижон в дорогом костюме с иголочки и начищенных до блеска туфлях. Оттянув мизинчик, он потягивал виски, но по его ледяному, цепкому взгляду было видно — никакой это не франт.
Но и криминальная птица не такого высокого полета, как почти его полная копия (в плане одежды) которая притаилась в углу и что-то яростно набирала на клавиатуре ноутбука при этом выпивая прямо из бутылки. Что странно, учитывая обстановку в баре — самую дешевую водку, которую только можно было найти на полках.
— Добрый день, — подошли к столику.
— Шлемакуцй, — вновь, от неожиданности, набрали пролетевшие над клавиатурой пальцы.
— Не уверен, что у нас есть такое в меню, но я могу попросить повара сделать специальный заказ. Если звезды сегодня в правильном порядке, а Меркурий в третьем доме — он его приготовит.
— Добрый вечер, — выдал механический голос.
— Если вы утверждаете, что он добрый, то так и есть, — пожал плечами официант.
Это, пожалуй, был самый странный официант, которого только он видел. И дело вовсе не во внешности, которая у него была истинно профессорская, и не в шраме, который пересекал лицо от левого виска до правой скулы, а в глазах.
Такие глаза просто не могли быть у простого человека. И, самое удивительное, он не мог подобрать им нужного описания.
Просто чтобы описать подобное, нужно его с чем-то сравнить, а сравнить такие глаза было не с чем. Он не сомневался, что официант, который сам собой напрашивался на прозвище Шрам, был единственным в мире обладателем подобных глаз.
И дело было вовсе не в цвете…
— Скоро придет моя спутница, — возможно ему показалось, но даже механический, безжизненный голос, вдруг зазвучал как-то неуверенно. — Она любит коктейль в котором много разного крепкого алкоголя, цитрусового сока, а еще он красного цвета.
— Это называется гранатовый лонг-айленд.
Он был удивлен тому, с какой скоростью и легкостью официант-Шрам опознал коктейль по настолько(!) сумбурному описанию.
А еще — у него в руках не было ни блокнота, ни ручки.
Шрам не собирался записывать и выглядел так, словно… знал, что он закажет.
— А еще салат из хлеба, капусты и курицы.
— Классический цезарь с курицей, — кивнул Шрам.
— Спасибо большое, — смайлик на экране широко и глупо улыбнулся.
Он терпеть не мог эту улыбку, но в настройки не лез. Его отношения с техникой видимо кармически складывались просто ужасно. Как-то он умудрился сломать флэшку.
Каким образом? Это осталось загадкой для тех. поддержки, которая пыталась воскресить с неё утерянный альбом.
— Но я пока не вижу вашей спутницы, так что — что будете заказывать вы?
— Я?
— Ну, я стою перед вам, разговариваю с вами и принимаю заказ у вас. Не вижу причины, по которой я бы спрашивал у него, — Шрам указал себе за спину.
Там, за барной стойкой, около зеркальной стены выставленной из бутылок алкоголя разнообразнейших сортов, стоял бармен. Такой же высокий, как и официант, но внешности диаметрально противоположной. Вот вроде и не было в нем ничего необычного, но тут же напрашивалось прозвище — Добряк.
Взгляд его мягких, теплых глаз мгновенно располагал к себе. А улыбка и легкая пухлость лишь дополняли образ.
Такому мгновенно расскажешь о всех бедах и секретах, а потом еще и совета попросишь. И даже не станешь спрашивать, если у бармена на тебя время. Ведь если он стоит по ту сторону стойки, значит априори что-то тебе должен. И никого не волнует, что это не он к вам пришел, а вы к нему…
— Увы, в моем состоянии я не могу позволить себе выпить.
— У нас есть капельницы.
Та пауза, которая после этого повисла в воздухе, была какой-то совершенно невероятной.
— Вы издеваетесь?
— Ни в коем случае. Наш бар “DH” знаменит тем, что мы можем обслуживать любого посетителя, который нам подходит.
— И я вам подхожу?
— Без всякого сомнения, — мгновенно и с жаром ответил Шрам. — Так что — могу поставить вам капельницу с тем же напитком, что и вашей спутнице.
На экране появилось начало нового предложения. Одинокая буква “я”, после чего рука зависла над клавиатурой.
— О, как замечательно, что вы подошли, — из-за спины Шрама появилась Елена.
Он испугался, что сейчас начнется привычный ступор человека, встретившего звезду. А такие ступоры, обычно, заканчивались весьма непредсказуемо.
Но вместо этого Шрам буднично, отработанными движениями, будто и не таких людей принимал, отодвинул стул и пригласил Елену сесть.
— Я бы хотела заказать…
— Ваш спутник уже сделал заказ — гранатовый лонг и цезарь, — ненавязчиво и даже галантно перебил Шрам. — прошу прощения, но в баре “DH” сделанный заказ нельзя отменить изменить или дополнить. Мы выбираем лишь раз и на всегда.
Елена посмотрела на него и улыбнулась.
— Какие странные правила, — прошептала она.
— Какое странный бар, — нисколько не стесняясь напечатал он.
— Ну так как насчет капельницы? — спросил Шрам.
— Капельницы?! — чуть было не вскрикнула Елена.

Глава 871

— Вы издеваетесь?
— Как я уже ответил вашему спутнику — нет, — Шрам даже в лице не изменился, хотя Елена умела быть убедительной в своем недовольстве. — Итак, что будете заказывать вы?
Признаться, ему сейчас не хотелось ни есть, ни пить.
И тут его поразила озорная догадка.
Пальцы вновь полетели над клавиатурой.
— Вы можете обслужить любого клиента, верного?
— Любого подходящего нам клиента, — поправил Шрам. — Да — верно. Я так вам и сказал.
— Значит, вы можете выполнить любой заказ?
— Абсолютно.
— Тогда, пожалуйста, поставьте запись “Stand By Me”, но — на виниле.
Винил в середине двадцать первого века стоил на вес золота. С чем это было связано — никто не знал.
Шрам улыбнулся. Но не так, как обычно делают люди пытаясь при плохой игре сохранить лицо, а победно. Будто только этого и ждал.
— Разумеется, — ответил он и отошел к стене, выложенной декоративным кирпичом.
Он достал из кормана блестящую монетку и бросил её в приемник на старом музыкальном аппарате. Несколько кнопок, два столбика пластинок и динамик — он мог поклясться, что музыкальной машины образца середины прошлого века здесь не стояло еще пять минут назад.
Хотя, скорее всего, он просто её не заметил.
— Приятного вечера, — Шрам забрал пирамидку с надписью и удалился к барной стойке.
Они остались вдвоем. Какое-то время смотрели друг другу в глаза, а потом опять засмеялись.
Уже через десять минут Шрам принес коктейль и салат. Елена набросилась на закуску голодной львицей, а после того, как девушка утолила первый голод, они начали болтать.
И, казалось, болтали обо всем на свете. О каких-то невероятных глупостях, граничащих с полным абсурдом, а затем резко перескакивали на мысли о таких размытых понятия как свобода или даже честь.
— Нет, ну ты представляешь, — Елена, с покрасневшими от алкоголя щеками, хлопнула ладонью по столу. — они решили меня шантажировать простой порнухой. Меня! Порнухой? Да это ведь сексизм!
— Слышу слова настоящей феминистки, — “смеялся” механический голос и щелкали пальцы по клавиатуре.
— А вот тебе было бы приятно, если бы тебя зафотошопили со всякими потными, толстыми мужиками? Ну ладно — пусть будет с толстыми потными бабами?
— Ну не знаю — может быть и рад. Хоть какое-то разнообразие.
— Извращенец! — Елена отпила еще немного красного яда. Вытерла губы салфеткой и с новыми силами бросилась в спор о чем-то вечном и нетленном… кажется они обсуждали революцию в жизни людей — смывающиеся втулки для туалетной бумаги, изобретенные в начале века.
Каким-то невероятным путем, полным смеха, алкоголя и песни Бена Кинга, они пришли к выводу, что космос перестали осваивать менно из-за втулки.
— Нет, ну серьезно, — он стоял на своем. — вот сидит инженер на белом троне, думает свою мысль, а тут раз — надо бы выйти. А туалетка закончилась. И, представляешь, надо придумать как выкрутиться из ситуации — куда деть втулку, как найти новый рулон. А если его — рулона, нет, так и вообще засада сразу.
— Так вот все наоборот, — не сдавалась Елена. — пока он думает, как ему быть, то вся гениальная мысль уйдет. А тут раз — бросил, смыл и вперед покорять звездные дороги!
— А почему тогда втулка есть, а космос не осваивают?
— Скорее всего это из-за… из-за… — Елена, явно уже не в самом трезвом состоянии, забавно нахмурила брови. — Все из-за порно!
— Опять ты за свое!
— Ничего подобного!
— Везде видишь свой дурацкий сексизм…
— Нет, ты послушай, все дело в…
Они смеялись, болтали, не зная счета времени. Окна в баре были задрапированы, так что не смотря на часы, не было ни единого шанса узнать, какой сейчас был час.
Только когда у Елены завибрировал телефон, только тогда они поняли, что на улице уже рассветало.
— Надо отправляться в обратный путь, — произнес механический голос.
— Как это поэтично звучит — обратный путь, — Елена, после звонка, будто внутри себя какой-то тумблер повернула. Девушка явно клевала носом и засыпала. — Знаешь, наверное, никто, кроме тебя, уже так и не говорит.
— Так? Это как — так?
— Так, будто ты из другого мира. Не от сюда… не такой как все.
— Ты пьяна, Елена.
— Может быть… а может именно поэтому я тебя и полюб…
— Вы собираетесь нас покинуть?
Черт!
Если бы он мог двигать своим телом, то это тело сейчас бы двинуло Шраму прямо промеж его невероятных глаз. Официант, как неоткуда, возник прямо около их столика.
— Да, пойдем уже, — донеслось из динамика.
Жаль, что он не мог отображать тех эмоций, с которыми набирался текст на клавиатуре.
— Может останетесь?
— Нет, спасибо. Мы пойдем. Сколько с нас?
— Ну хотя бы на полчаса, — почему упорствовал официант. — пока не доиграет альбом.
Он прислушался. После Бена Кинга играли и другие исполнители, а сейчас пел приятный, женский голос. Он его не узнавал. Но игра была невероятной, а голос мощный, глубокий и такой проникновенный, что с первых же нот замирала душа.
— Нет, мы пойдем, — неожиданно жестко возразила Елена. — терпеть не могу её пение.
Она поднялась на ноги, схватилась за край стола, покачала головой, а затем, качаясь, направилась в сторону выхода.
— Чертова Лана, — расслышал он перед тем, как Елена исчезла в тамбуре.
Он убрал руку с клавиатуры, положил на рычаг джойстика и начал “выпарковываться” из-за столика.
— Подумайте, — Шрам преградил дорогу. — может хоть одну песню послушаете?
Он, не отвечая, просто поехал прямо. Шрам, благоразумно, отошел в сторону. Провожая его взглядом, официант вернулся к стойке.
* * *
— Ты опять нарушаешь правила, — Добряк, протирая стаканы, даже не смотрел в сторону своего бессменного официанта. Тот, положив на стойку грязную тарелку и стакан, облоктился локтями и уставился на музыкальный аппарат.
Шрам моргнул и пластинка, будто по-волшебству, сменилась на музыку одного калеки.
— Не понимаю я электронщины, но что-то в ней есть — цепляет.
— Ты будешь продолжать меня игнорировать?
— Учусь у лучших, — развел руками Шрам. — ты этим занимаешься на постоянной основе — почему не могу позволить себе и я.
— Еще раз — ты слишком часто нарушаешь правила.
— Ему было бы лучше остаться здесь.
— Это не тебе решать.
— Но и не тебе.
— А я и не вмешиваюсь.
— О, поверь мне, старый друг — я вижу.
— Поверь мне, старый враг, ты не будешь видеть, если не уберешься за седьмым столиком.
— Ты мне угрожаешь?
Добряк показательно закинул полотенце на плечо. Шрам поднял ладони в примиряющем жесте и помчался в сторону седьмого столика.
* * *
Когда они поднялись обратно на проспект и отправились вверх по улочке — в сторону автобусной остановки, то что-то заставило его обернуться.
Сгущался утренний туман. И, может, именно из-за него ему и показалось, что подвал, в котором находился странный бар “DH” отсутствовал. Вместо него в основании дома красовалась монолитная плита.
Дурацкая игра света и теней.
— Закурить не найдется?